Книга Несовершенство, страница 131 – Татьяна Миненкова

Уже поняла, к чему он клонит, и даже сомневаюсь в том, хочу ли услышать ответ до конца, но Волков не собирается меня жалеть. Его ладонь замирает на моём бедре, а сам он продолжает:

— Моим первым выездом был осмотр трупа девушки. Молодой, красивой, с большими планами на жизнь. Она погибла в спортзале — в конце силовой тренировки потеряла сознание, а скорая, долго ехавшая из-за пробок, помочь ничем не смогла.

— У неё тоже были проблемы с сахаром? — шепчу я. — И она о них знала?

— Знала. Но отмахивалась, решив, что они недостаточно серьёзны, чтобы о них думать.

Я хмурюсь, не видя той глобальности, которую он вкладывает в свои слова:

— Но с ней ведь могло случиться всё что угодно, кроме этого.

— Могло, ты права. — соглашается Волков. — Я видел множество вариантов, можешь мне поверить. В большинстве случаев, смерти никто не ждёт — несчастья случаются с людьми неожиданно. Но больше всего досады вызывают случаи, когда человек чувствовал смерть за своей спиной, ощущал её дыхание, слышал тихие, размеренные шаги, но ничего не сделал. Просто беспечно ждал. Это не только диабета касается, но отчего-то именно тот случай я запомнил. Поэтому запишись, пожалуйста, к врачу, конфетка, и не трепи мне нервы.

— Я и так уже на завтра записана, — шепчу я, но Лекс ничего не отвечает и, кажется, уже спит.

Under The Pressure — The Score

Утро среды скомкано из-за очередной трели «дежурного» телефона, вынудившего нас обоих нехотя разомкнуть объятия, в которых так сладко спалось. После этого Лекс долго разговаривает на лоджии, жестикулируя зажатой в руке сигаретой. Понимаю, что как только он положит трубку, тут же умчится на вызов, даже не позавтракав, я наскоро жарю яичницу-глазунью и подогреваю хлеб в тостере.

— Извини, конфетка, поесть я не успеваю, — Волков на ходу натягивает брюки. — Но ты позавтракай спокойно, не торопись.

Ловлю его за локоть, пока он не успел засунуть руку в рукав рубашки:

— Я не стану завтракать без тебя. А мне обязательно нужно, ты же знаешь, — обиженно надуваю губы и заглядываю ему в глаза — манипулировать мне вчера слишком понравилось: — Пять минут ничего не изменят, Лекс, пожалуйста.

Он уступает, но яичница исчезает с тарелки за четыре минуты. Ещё пять требуется для того, чтобы одеться. Две — чтобы спуститься в лифте, где я с улыбкой читаю сообщение секретаря о том, что мне снова открыт доступ к серверу Альянса и электронной почте. На парковке останавливаемся у стоя́щих рядом чёрного Крауна и белого Гелендвагена, осознав, что машины ни один из нас заранее не завёл. Оба мотора подают голоса синхронно. Первый — мурлычет, второй — рычит. Мы с Алексом просто стоим рядом с машинами и друг другом, не желая расставаться. Тянем время, пока прогреваются оба мотора — хороший предлог. Волков закуривает и, кажется, собирается что-то сказать, но появившийся, будто из ниоткуда мальчишка сбивает его с мысли:

— Дайте, пожалуйста, сто рублей, а я вам стекла на машине протру! — тараторит он.

Парнишка не похож на бездомного, но выглядит неухожено: волосы растрёпаны, а на футболке пятно. В руках у него, действительно какая-то тряпка, но уж больно грязная — такой не то что стёкла, даже колёса протирать не желательно. Но парнишка полон энтузиазма, несмотря на собственный потрёпанный вид. И глядя на его улыбку, я ловлю себя на жалости. Будь у меня с собой наличные деньги — я бы дала, не раздумывая, хотя просил он не у меня, а у Волкова. И тянется со своей тряпкой именно к Крауну, потому что для того, чтобы достать до Гелендвагена его роста не хватает.