Книга Несовершенство, страница 132 – Татьяна Миненкова

— Не трожь стекло, — Лекс успевает ухватить энтузиаста за шиворот до того, как грязная тряпка оставит следы на стекле его машины. — Отожмёшься пятнадцать раз — дам.

Усмехаюсь. Сахаров в таких случаях ограничивался надменным: «кыш отсюда, мелкий».

— Прямо здесь? — хмурится мальчишка. — На асфальте больно!

Вчера, пока я лежала с температурой, лужи успели высохнуть и асфальт сухой, но пыльный.

— Мне тоже деньги не за красивые глаза на работе выдают, — усмехается Волков. — Ну так что, согласен?

Он всё же решается, и, положив ладони на тряпку (хоть тут она пригодилась), энтузиаст начинает отжиматься.

— Один, два, три… — вслух считает Лекс, и повышает голос: — Руки шире! Четыре, пять, спину выпрями, чтобы не провисала!

Из него получился бы неплохой тренер. Мне определённо нравится этот командный голос. И определённо нравится Лекс. Вчера у меня не было сил думать о нём в этом контексте, но с утра снова есть, и я рассматриваю Волкова, застывшего со скрещёнными на груди руками: рубашка красиво натянулась на плечах, в светлых волосах путаются первые солнечные лучи, из-под закатанных рукавов вьётся по предплечьям узор вен и мышц.

— Не могу! — ноет мальчишка, когда счёт достигает девяти.

— Через «не могу», — сурово отзывается Лекс. — Давай вместе.

И преспокойно опускается на асфальт ладонями, прямо в рубашке, брюках и туфлях. Продолжает считать:

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

С такой поддержкой школьник на дрожащих руках и с видимым трудом, но всё же дотягивает до заветных пятнадцати. Поднимается на ноги, но теперь сам восхищённо считает для Лекса:

— Шестнадцать, семнадцать…

До этой секунды я не подозревала, что отжимания — это целое искусство. Когда тело вытянуто прямой линией, а грудь почти касается асфальта. Кажется, у нас с мальчишкой даже рты от восторга приоткрылись. И понимаю же, что Волков рисуется и бравирует, но не могу не признать, что делает он это красиво. Настолько красиво, что мысли мои в этот момент далеки от отжиманий, а картинки в голове такие, что молнии положено поразить меня прямо сейчас, несмотря на солнечное утро.

Дойдя до тридцати, Лекс поднимается и невозмутимо оттряхивает руки, а я исчезаю в салоне Гелендвагена. Это передышка для того, чтобы скрыть румянец и стереть с губ восторженную улыбку. А через мгновение, подавая Волкову упаковку влажных салфеток, я почти так же невозмутима, как и он.

— Держи, заслужил, — Лекс подаёт мальчику банкноту, а тот расплывается в широкой улыбке:

— Ого, пятьсот! Спасибо!

И уносится вприпрыжку, не забыв ухватить с асфальта тряпку.

— Ты, кажется, очень спешил, — напоминаю я, когда мальчишка убегает, а мы снова остаёмся вдвоём.

Оба двигателя уже достаточно прогрелись, чтобы можно было ехать, но мы оба застыли друг напротив друга, медлим, и никуда не едем.

— Спешил, — кивает Лекс и внимательно смотрит на меня.

Дыхание у него после отжиманий до сих пор сбившееся и моё отчего-то пытается подстроиться под этот ритм. Поцелуй на прощание сейчас пришёлся бы к месту, но я вижу в голубых глазах отражение сомнений. Ещё бы, я ведь сама его оттолкнула. Сейчас всё иначе, и шаг в его сторону должна сделать я. Но я тоже не решаюсь, а Волков, впервые на моей памяти, первым отводит взгляд.

— Хорошего дня, конфетка, — произносит он и садится в машину.