Книга Несовершенство, страница 14 – Татьяна Миненкова

— Что? — ошарашенно бормочу я, хотя прекрасно расслышала, просто уложить в голове услышанное не получилось. Может, если он повторит, эти слова сложатся во что-то другое, кардинально противоположное по смыслу?

Но он машет передо мной листом с напечатанным текстом. Мне и без этого сложно даётся сосредоточиться хоть на чём-нибудь. С трудом вчитываюсь в крупный заголовок «Постановление о производстве обыска в жилище в случаях, не терпящих отлагательств». Остальные буквы мельче. Они скачут перед глазами так, что ничего не разобрать.

— Что за чушь? — Запускаю пальцы в спутанные волосы и снова пытаюсь сфокусировать зрение на прыгающих буквах. — Какой ещё обыск? Вы в своём уме? Да кто вы вообще такой?

Мужчина усмехается, но усмешка недобрая. Трезвеющее сознание выхватывает детали человека, который интуитивно мне не нравится. Тёмные волосы, высокий лоб и близко посаженные глаза. Тонкие губы и острый подбородок. И голос у него соответствующий, неприятный:

— Я бы представился, но вы предпочли первой задавать вопросы. Игорь Владимирович Прокопьев — следователь по особо важным делам второго отдела краевого Следственного комитета, в настоящее время замещающий должность руководителя следственного отдела Фрунзенского района.

Не сказала бы, что меня радуют подобные знакомства. Он протягивает мне ручку, чтобы я могла поставить подпись в постановлении, но я всё ещё его не прочла. Уверена, что не совершала абсолютно ничего противозаконного. Слишком уж я люблю правила, чтобы их нарушать. Деятельность Азиатско-Тихоокеанского Альянса тоже кристально чиста, не придерёшься.

— Моё желание задавать вопросы никуда не делось, Игорь Владимирович. Каковы основания для вашего незваного визита?

Говорю, а сама снова скольжу взглядом по листу. Город, дата, адрес — верные. То, что написано дальше, какое-то время кажется непонятным набором слов, и я осознаю написанное одновременно с тем, как Прокопьев озвучивает вслух:

— Вы подозреваетесь в убийстве Никиты Сахарова. А обыск — одно из первоначальных следственных действий по таким делам.

В глазах темнеет. Тошнота мгновенно усиливается. Желудок резко сжимается до размеров напёрстка. Едва успеваю всучить следователю его лист с постановлением, прежде чем умчаться в сторону уборной, где бóльшая часть выпитых за ночь коктейлей покидает мой организм со скоростью крыс, бегущих с тонущего корабля.

Я точно не убивала Сахарова. Да как он вообще мог умереть? Я ведь ещё позавчера вечером ругалась с ним в коридоре офиса? Трясла его, настоящего, живого, за лацканы пиджака так, словно пыталась вытрясти душу. Ерунда какая-то.

Поднявшись с колен, подхожу к раковине и включаю воду. Умываюсь до тех пор, пока из глаз не перестают литься слёзы. Дверь в санузел осталась не запертой, и я слышу, как мои незваные гости входят в квартиру, где Прокопьев по-хозяйски отдаёт им какие-то распоряжения. Не удержавшись, пью ледяную воду прямо из крана, чтобы перебить привкус рвоты. И понимаю, что в моём лексиконе отсутствуют ругательства, подходящие для того, чтобы охарактеризовать ситуацию.

Всё это происходит словно не со мной, не по-настоящему, не наяву. Но отражение в зеркале настоящее: растрёпанное, растерянное, испуганное, с покрасневшими глазами и растёкшейся от воды и слёз тушью. Во вчерашнем вечернем платье — жутко неудобном, но снять его после клуба не было сил. Хочется привычно найти в этой ситуации какое-нибудь зато, чтобы сделать её более-менее приемлемой, но не выходит. Кажется, я впервые столкнулась со случаем, для которого нет ни единого зато.