Книга Несовершенство, страница 16 – Татьяна Миненкова

— Каком ещё изоляторе? — бормочу я, впервые в жизни заикаясь.

— Следственном. Сейчас прибудет ваш адвокат и оформим задержание на сорок восемь часов, а потом суд изберёт заключение под стражу на время расследования. Убийство — серьёзная статья, подозреваемые по ней редко разгуливают на свободе.

Кажется, голова сейчас взорвётся. Тошнота снова подступает к горлу, но я с трудом сглатываю. Сжимаю руки в кулаки, пытаясь понять, что делать. Растерянно произношу:

— Адвокат? Но у меня нет адвоката…

— Я так и думал, поэтому предусмотрительно вызвал для вас защитника по назначению, — заявляет Прокопьев и оборачивается к Алексу: — Волков, не стой столбом, и так опоздал. Санузел уже проверили, иди помоги осмотреть кухню. Там, кажется, УФО[1] кровь выявил, нужно проверить.

Алекс кивает и уходит на кухню, где уже и без него царит оживление. Крови Ника там априори быть не может. Разве что моя собственная — я полторы недели назад палец ножом порезала. Мысли беспокойно мечутся в голове: от неожиданного обыска к неприятному следователю, от него к Сахарову-который-не-мог-умереть, от мёртвого Ника к безразличному Алексу, а от Алекса к изолятору. Кажется, «изолятор» — это тюрьма.

— Я не убивала Сахарова, — бормочу я, понимая, что этот факт, кажется, никого не волнует.

— Следствие установит, убивали или нет. Но пока вы — единственная подозреваемая. Поэтому посидите в изоляторе, для вашей же сохранности.

Новое упоминание об изоляторе не проходит бесследно. Фантазия слишком живо рисует картинки безжизненных серых стен, наручников, решётки. Я испуганно ёжусь. Так, словно в тёплой комнате вдруг похолодало.

— Кстати, — не унимается Прокопьев. — Перед началом обыска я предлагаю вам добровольно выдать всё, имеющее отношение к убийству: оружие, или предметы, использованные в качестве него, вещи Сахарова, тело последнего или его части…

У меня определённо слишком хорошая фантазия — это не хвастовство. В моем случае это больше минус, чем плюс. Едва успеваю снова унестись в душевую, чтобы склониться над раковиной. Прокопьев не останавливает меня, лишь издевательски посмеивается. Кажется, моё состояние его радует.

Желудок пуст, но я ведь успела напиться воды, и теперь меня рвёт уже ею. Из глаз снова катятся слёзы, но это от злости на ситуацию. Вытираю их рукавом. От платья пахнет дымом кальяна, Миланиными духами и одним из пролитых коктейлей. Боюсь представить, чем в таком случае пахну я сама. Упираюсь ладонями в бортик раковины.

Отражение в зеркале на этот раз выглядит ещё хуже. Тушь теперь не только потекла, но и размазалась по правой скуле чёрной полосой. Веснушки на бледном лице кажутся ярче обычного. Искусанные губы опухли, а волосы, в которые я от нервов то и дело запускала пальцы, напоминают воронье гнездо. На руке до сих пор приклеен ярко-оранжевый браслет ночного клуба. Кажется, я могу понять, почему Алекс сделал вид, что такое пугало он видит впервые.

Но ведь если я спрошу, могу ли принять душ, Прокопьев не разрешит? Мне ведь даже позвонить никому толком не дали. И я теперь, получается, в таком виде буду до самого изолятора? И поеду туда в вечернем платье? Я мало знаю о том, какие там порядки, но в то, что едва приеду, мне дадут привести себя в подобающий вид, как-то не верится.