Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 7 – Николай Животов

— Ну что, Ганя, понравился тебе Куликов?

— Ах, папенька, чем больше я смотрю на него, тем больше он мне противен! Нет, воля ваша, а он дурной, злой человек.

— Наружность бывает обманчива. Напротив, он очень хороший и добрый человек, а главное – умный и толковый.

— Оставим мы его, папенька, в покое! Пусть он себе будет, какой есть.

— А знаешь ли ты, что он тобой интересуется?

— Что вы, что вы! Благодарю покорно! Он для меня противнее нашего дворника.

— Никак в толк не возьму, что тебе так не нравится в Иване Степановиче?

— Я и сама не могу сказать. Только страшен он мне и противен, как никто еще! Ни одной-то черточки у него нет хорошей, ни одного слова приятного! Брр!

— А я думаю, что это пустяки! Ну как может человек не нравиться так, без причины! Вот если бы он сделал что-нибудь худое или у него недостатки были бы…

— А почему вы знаете, что он делал? Кто он? Откуда? Чем занимался? У нас он первый год! Мы ничего не знаем!

— Как не знаем? Слухами земля полнится. Он в Орловской губернии подрядами занимался, деньги имеет, хочет теперь семьей обзавестись. Все это в порядке вещей. Ничего нет ни подозрительного, ни удивительного.

— Того, что мы знаем, слишком мало, чтобы идти за него замуж, связать с ним всю свою жизнь. Я не знаю почему, но мне он кажется человеком гадким, злым.

— Кажется, кажется… Не говори ты этого глупого слова. Нужно знать, а не «казаться»!

Ганя тихонько вышла из комнаты и ушла в свою светелку. Тяжело ей было на душе. Точно пропасть какая-то разверзлась под ее ногами, и в эту пропасть ее толкают… Кто же? Отец!

Ганя закрыла лицо руками и зарыдала.

Седьмой час утра. Черная половина трактира Куликова «Красный кабачок» переполнена до тесноты. Все столы заняты, и многие ждут своей очереди потребовать пару чаю. Говор, шум и оживленная беседа сливаются в один общий хаос, в котором ничего нельзя уловить и разобрать. Преобладающий элемент посетителей – рабочие соседних фабрик, заводов, лесных бирж и ремесленных мастерских. Они пришли по дороге из дому напиться чаю перед работой. Ночуют они по углам и приютам, где никто самоваров им не ставит, да если бы и захотели ставить, негде было бы напиться. Необходимость заставляет тружеников целыми артелями посещать чайные три раза в день: утром, в обед и вечером, после работы.

Но не одни рабочие наполняют черную половину трактира Куликова. Она уже давно сделалась излюбленным пунктом большинства петербургских громил, бродяжек и разных бесприютных пропойц. Они здесь как дома: их все знают и относятся к ним как к хорошим покупателям, с большим почетом и уважением, предоставляя лучшие столы, расторопнейших слуг и всякого рода льготы и преимущества.

Громилы и бродяжки заняли почти половину чайной и держали себя аристократами, с пренебрежением третируя^[3] остальных посетителей. По внешнему виду они мало отличались от рабочих. Такой же приблизительно костюм, такие же манеры, только физиономии их какие-то одутловатые, припухшие.

— Что это Гуся долго нет? – громко заметил рослый, рыжий детина в картузе и с ручищами мясника.

— Обещал прийти, видно, не проспался еще со вчерашнего.

— Не забрали ли его при обходе? – вставил черный субъект, с кудлатой головой и огромным синяком под правым глазом.