Книга Верой и Правдой, страница 119 – Александр Ольшанский

— Хорошо, – сказал он. – Попробуем. Но если что… мы должны быть готовы бежать. Или драться.

Ночь прошла в тревожном полусне. Денис ворочался на жесткой лавке, прислушиваясь к завыванию ветра и к тихому дыханию сына. Он думал о том, что их миссия, начавшаяся как служебное поручение, превратилась во что-то большее. Теперь это была борьба не за царя и не за государство, а за простую, тихую жизнь у своей печки. Ту самую жизнь, которую они могли потерять в любой момент. Завтра Дуняша сделает свой шаг. А послезавтра… послезавтра они либо вновь обретут союзника, либо будут обречены. Город за окном, этот гигантский, стучащий молотками монстр, казался ему огромной ловушкой, которая медленно, но верно сжималась вокруг них.

Это утро в слободе на Васильевском острове началось не с отдалённого боя барабанов или караульных выкликов, а с тяжкого, повседневного гула. С первыми проблесками света сквозь сплошную пелену облаков женщины брали коромысла и тянулись к прорубям на Неве. Рынок у Адмиралтейства, «Адмиралтейский круг», как его звали в народе, уже к шести часам наполнялся гулом голосов, скрипом полозьев и запахами – сырой рыбы, дешёвого хлебного кваса, дыма из жаровен с сайками и жареным горохом.

Дуняша, укутав Алёшу в дважды перешитый овчинный тулупчик, вышла вместе с Фёклой, хозяйкой. На ней была простая понёва и телогрея, голова повязана тёмным платком – одежда любой бедной горожанки. Фёкла, дородная и говорливая, несла огромный узел с бельём для стирки.

— Вон, глянь-ка, – толкнула она Дуняшу локтем, указывая на группу женщин возле большого деревянного корыта у проруби. – Это они, преображенские. Жёны да няньки. Моя Марфа – вон та, что костлявая, в синем платке.

Старуха Марфа, действительно, выделялась среди других. Сухая, с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент, она стирала белье с каким-то яростным, методичным усердием, будто выбивая из холстины не грязь, а все жизненные обиды. Фёкла, как ни в чём не бывало, подошла к соседнему корыту, начала развязывать свой узел.

— Здорово, Марфушка! Небось, спина уже ноет? А у меня вот помощница новая, Аграфена, – кивнула она на Дуняшу. – Из-под Новгорода, с малым. Муж на заработки, а она со мной – ребёнка кормить надо.

Марфа подняла на Дуняшу колючий, изучающий взгляд. Взгляд человека, привыкшего оценивать людей с первого раза: свой – чужой, честный – лихой.

— Малого-то не больно на морозе держи, – отрывисто бросила она, продолжая тереть бельё о ребристую стиральную доску.

— Ничего, закутала, – тихо ответила Дуняша, слегка покачивая Алёшу. – Да и дома одной тошно. Лучше уж с людьми.

Она не стала навязываться, а принялась помогать Фёкле, спокойно и ловко орудуя вёдрами и холодной, леденящей руки водой. Разговор завязался сам собой – о ценах на овёс, который вздорожал, о новой партии рекрутов, что плохо обуты, о слухе, будто в Кронштадте готовят к спуску новый корабль, «Ингерманланд». Дуняша почти не вступала в беседу, лишь кивала, но её внимательность, спокойные движения и забота о ребёнке, видимо, произвели на Марфу впечатление. Та стала поглядывать на неё менее сурово.

Через час, когда основная работа была сделана и женщины, отогревая окоченевшие пальцы над жаровней с углями, купили по чашке горячего сбитня, разговор невольно перешёл на жизнь «у господ».