Книга Верой и Правдой, страница 121 – Александр Ольшанский

— Докажи, – коротко бросила Марфа, но в её голосе уже не было недоверия, был холодный, сосредоточенный интерес.

— Доказательства у моего мужа. Бумаги. Расшифровки. Он офицер, мичман Калмыков. Его послали сюда с этим делом, а теперь бросили. Мы как в ловушке. Нам не к кому боле обратиться. Только… только к честным людям. Умоляю вас, Марфа Васильевна! Передайте вашему капитану. Пусть он даст нам, хоть на пять минут, аудиенцию. Муж мой знаком с ним. Мы всё расскажем и покажем. Если он не поверит – арестует нас. Я готова.

Она говорила без пафоса, устало и страстно одновременно, и эта искренность была сильнее любых клятв. Марфа молчала, её пальцы нервно теребили край платка. В её глазах шла борьба: страх перед последствиями, недоверие к незнакомке и глубокая, выстраданная ненависть к тому «беспутному», что толкнул её на лестнице и смотрел на людей как на букашек.

— Дай мне этот свёрток, – вдруг сказала она, кивая на небольшой холщовый узелок, который Дуняша, по договорённости с Денисом, принесла с собой. Там лежало краткое, написанное Денисом, изложение дела без имён и шифров, и кусочек воска с оттиском печати с ящика Вешнякова – единственная вещественная улика, которую они рискнули взять с собой.

— Передам, – твёрдо сказала Марфа, забирая узелок и мгновенно пряча его в складках своей огромной кофты. – Сегодня же. А теперь уходи. И чтобы мы с тобой сегодня больше не виделись. Завтра, в это же время, будь здесь. Если капитан захочет слушать – будет знак. Не будет знака… считай, я ничего не получала, и береги, дурёха, ребёнка.

Она резко отвернулась и снова принялась яростно тереть уже почти чистое бельё, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Дуняша, с бьющимся сердцем, поклонилась в спину и пошла за Фёклой, которая смотрела на неё круглыми от ужаса глазами.

Весь остаток дня в избе боцмана царило напряжённое молчание. Денис, узнав о переданном свёртке, ходил из угла в угол, как тигр в клетке. Пашка точил свой нож, что было верным признаком его крайнего нервного напряжения. А Дуняша, казалось, была спокойна. Она кормила Алёшу, перебирала их скудные пожитки, но её взгляд часто уходил в одну точку, за окно, где над крышами слободы высились леса строящейся Кунсткамеры.

Вечером, когда уже стемнело, в слободе поднялась суета. Послышались окрики, лай собак. Пашка, выглянув в смотровую щель в ставне, доложил:

— Патруль. Городовые. Идут по дворам. Спрашивают кого-то.

Холодный пот выступил у Дениса на спине. Предала? Выдали? Он метнулся к своей сумке, где лежали бумаги, готовый бросить их в печь. Но патруль, пошумев у соседних домов, прошёл мимо. Очередная облава на беглых рекрутов или «беспачпортных». Но осадок остался тяжёлый.

Ночь была самой длинной в их жизни. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной казался шагами стражи. Алёша, словно чувствуя общую тревогу, плакал, и Дуняша качала его, напевая бесконечную поморскую песню, голос её звучал устало, но не дрожал.

На рассвете, не сомкнув глаз, Дуняша снова собралась на рынок. Денис хотел было запретить, остановить её, но она лишь посмотрела на него, и он понял: остановить уже невозможно. Их судьба теперь была в руках старой, озлобленной няньки и капитана.

Рынок в этот день казался особенно шумным и равнодушным. Дуняша, стоя у того же корыта, машинально помогая Фёкле, вглядывалась в лица. Марфы не было. Прошёл час. Другой. Отчаяние, холодное и липкое, снова начало подползать к сердцу. Значит, не поверили. Или капитан испугался. Или…