Книга Верой и Правдой, страница 120 – Александр Ольшанский

— А у тебя, Марфа, как? – спросила Фёкла. – Капитан-то твой, Артамонов, небось, на учениях аль в приказе день-деньской?

— На учениях… – буркнула Марфа. – У них теперь не учения, а сплошная суета. Приёмы, визиты. К нему вчера, слышь, сам генерал-полицмейстер Девиер заглядывал. О чём говорили – не знаю, за дверью. Только капитан после того хмурый ходит, будто похороны предстоят, не приём.

Сердце Дуняши ёкнуло. Девиер – правая рука Меншикова в полицейских делах. Если он посещал капитана Преображенского полка, имеющего и тайную част службы, значит, дело пахло чем-то очень серьёзным, возможно, связанным с охраной предстоящей церемонии.

— Может, к празднику готовятся? – осторожно вставила Дуняша, поправляя платок на Алёше. – Слышала, в Кунсткамере скоро большое открытие, сам государь будет.

Марфа метнула на неё быстрый взгляд.

— Будет, – коротко подтвердила она. – Только праздник этот… не добрый он, мне сдается. Уж больно много чужеземцев вокруг того дела вертится. И наш-то капитан приставлен к одному из них – к князю Голицыну, что из Москвы приехал. Охрану ему, вроде, обеспечивать.

— Князю? – сделала удивлённое лицо Дуняша. – Да зачем ему, такому важному, охрана от армейского капитана?

— А чтоб свои же не подсидели, – мрачно пояснила Марфа. – Там, наверху, свои драки. Только дерутся не кулаками, а похуже. А я вот того англичанина, что при князе приехал, видела. В очках, лицо бледное, руки тонкие. Носит с собой какой-то ящичек, не расстаётся. Как шпынь какой. И смотрит на людей… будто они не люди, а букашки. Толкнул меня, старую, на улице, даже не извинился. Сквозь меня прошёл, будто через пустое место. Беспутный.

В голосе Марфы звучала не просто обида, а глубокая, вековая неприязнь ко всему чужому, наносному, не укоренённому в родной почве. Эту неприязнь Дуняша понимала лучше, чем кто-либо. Она сама чувствовала себя чужой в этом городе, построенном на костях.

— Страшно, – тихо сказала Дуняша, глядя прямо на Марфу. – Когда такие люди у власти. У них и души-то, поди, нет, одна расчётливость. Мне за сына страшно. В каком мире ему жить-то придётся? Среди таких?

Эти слова, сказанные просто, от сердца, попали точно в цель. Марфа перестала пить сбитень, её суровое лицо дрогнуло. Она долго смотрела на Алёшу, на его беззащитное, спящее личико.

— У меня сына на войне со шведами убили, – неожиданно, отрывисто выдавила она. – Внуков нет. Капитан мой – он как сын теперь. Честный он. Не берёт, где не положено. За это его и не любят. И теперь втянули в эту канитель… Чую я, дело тут нечисто.

Наступила пауза. Фёкла, понимая, что разговор зашёл в опасные дебри, засуетилась, собирая мокрое бельё в узел. Дуняша же, сделав глубокий вдох, решилась на отчаянный шаг.

— Марфа Васильевна, – сказала она, опустив голос так, что слышно было только старухе. – Я неспроста. Я знаю про то, что нечисто. Я… мы с мужем знаем. Мы из Архангельска. Мы видели, как грузы для этого князя шли. И знаем, что в них. Не подарки, а гибель. Для государя.

Марфа замерла. Её глаза, маленькие и острые, как у птицы, впились в Дуняшу.

— Ты кто такая? – прошептала она.

— Такая же, как ты. Мать. Которая хочет, чтобы её ребёнок жил. И чтобы государь жил. Они хотят его отравить. На том самом празднике. А ваш капитан, честный человек, будет невольно тому способствовать, охраняя убийцу.