Книга Верой и Правдой, страница 124 – Александр Ольшанский

Они подошли. Капитан Артамонов остался в почтительной тени, а Меншиков встал перед Денисом, откинул капюшон. Его лицо, освещённое тусклым светом, отражённым от снега, казалось вырезанным из жёлтого воска – умное, надменное, с пронзительными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Он не протянул руку для поцелуя, даже кивка не сделал. Он оглядел Дениса с головы до ног, как осматривают купленную, но разочаровавшую лошадь.

— Ну, калмык, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни одобрения. – Выказал прыть. До меня через каких-то солдатских баб докопался. Рассказывай, что накопал. И только суть. Я мёрзнуть не намерен.

Денис, собравшись с духом, начал свой доклад. Он говорил чётко, без эмоций, как на построении: о Фламанде, потом напомнил о браслете, о Вешнякове и грузе с птицей, о «Даре Феникса», о князе Голицыне как главе заговора. Он упомянул расшифровки, бумаги из архангельской конторы, все свои вещественные доказательства. Меншиков слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то за спину Дениса. Когда тот закончил, наступила тяжёлая пауза.

— Доказательства при тебе? – наконец спросил светлейший.

— Часть – при мне. Основные бумаги – в надёжном месте.

— Где?

— Прошу прощения, ваша светлость, но это моя единственная гарантия, – твёрдо ответил Денис.

Уголок рта Меншикова дёрнулся – что-то вроде усмешки.

— Обуян гордыней. Хорошо. Допустим, я верю тебе на слово. Картина вырисовывается… неприглядная. Князь Алексей Дмитриевич Голицын. Столбовой русский аристократ. Мой… знакомый. – Он произнёс последнее слово с лёгким, едва уловимым оттенком презрения. – Подозревать его в цареубийстве… это даже не скандал. Это землетрясение. Это удар по самым основам. Доказательства твои – это бумажки и слова. Его слово против твоего. Кто поверит калмыку-перебежчику, а не потомку Гедиминовичей?

— Есть свидетель, – возразил Денис. – Приказчик Степан, который оформлял грузы. Он жив, мы знаем, где его найти.

— Свидетель, которого можно объявить подкупленным или сумасшедшим, – отрезал Меншиков. – Нет. Для такого врага нужна не просто улика. Нужна улика с поличным. Явная, неоспоримая, перед лицом всего двора. Пойманная на месте.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. В саду было так тихо, что слышно было, как с соседней ели с шелестом осыпалась шапка снега.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл к государю с твоими бумажками? – продолжил Меншиков. – Государь спросит первым делом: «А где доказательства?» Хитрый Голицын почует неладное, уничтожит следы, заменит кубок на безобидный, а своего англичанина сплавит за границу. Останешься ты – с твоими бумажками и с обвинением на князя, которого государь, быть может, и недолюбливает, но которого держит рядом как противовес нам, «выскочкам». И чем кончится? Кончится твоей головой на колу за клевету на вельможу. И моим… неудовольствием.

Он говорил холодно, цинично, выкладывая голую политическую механику. Денис понимал, что он прав. Его правда была беспомощна против инерции власти, против сложной игры сил при дворе.

— Так что же прикажете, ваша светлость? – спросил он, уже зная ответ.

— Я приказываю тебе добыть эту улику с поличным, – медленно, отчеканивая каждое слово, сказал Меншиков. – Самому. Без официальной поддержки, без моей открытой помощи. У Голицына на днях состоится приватный ужин в его доме на Английской набережной. Будут избранные. Возможно, будет и тот кубок – для демонстрации перед тем, как везти его в Кунсткамеру. Вот твой шанс. Проникни туда. Добудь кубок – подменный или другой, уже обновлённый тем англичанином, – прямо из его рук или сразу после. Дай мне его, и тогда – я пойду к государю. И мы сокрушим Голицына вместе.