Книга Верой и Правдой, страница 126 – Александр Ольшанский

Калмыков сел на лавку и опустил голову на руки. Усталость, накопившаяся за недели бегства, за дни отчаяния в Петербурге, навалилась на него всей тяжестью. Дуняша молча встала, подошла, положила руку на его плечо. Её прикосновение было твёрдым и тёплым.

— Значит, будем добывать, – просто сказала она. – У нас есть деньги. Есть имена. Есть ещё время. Разработаем план.

— Ты не пойдёшь, – резко сказал Денис, поднимая голову. – Ни ты, ни Паша. Это я должен сделать один!

— Один ты не справишься, – так же спокойно возразила Дуняша. – Нужны глаза снаружи, нужна подстраховка, нужен отход. Паша может быть тенью. А я… я буду думать. Мы вместе продумаем каждый шаг.

Пашка энергично кивнул.

— Она права. На то мы и семья. А что до плана… у меня в голове уже кое-что есть. Этот вор-осведомитель… я, может, слыхал о таком. Порасспрошу завтра на рынке, осторожно.

Денис смотрел на них – на жену с её несгибаемой волей, на верного друга, готового идти на смерть. И чувство безнадёжности начало понемногу отступать, сменяясь холодной, ясной решимостью. Да, их снова посылали на смерть. Но на этот раз они шли не слепо. У них была своя правда, своя семья и своя хитрость. И пять дней, чтобы обернуть чужой расчёт против самих расчётчиков.

Он разжал ладонь. В ней, кроме кошелька, лежала иконка-складень, подаренная Дуняшей. Он сжал её снова. Это была уже не просьба о защите. Это был обет. Обет выжить и победить. Ради них. Ради будущего, которое они отвоюют из пасти этого холодного, циничного города.

Утро после встречи с Меншиковым было хмурым, с мелкой, колючей изморосью, превращавшей петербургские улицы в серо-бурую кашу. Денис и Пашка, закутавшись в потрёпанные кафтаны, вышли из слободы на поиск контактов, данных светлейшим. Первый адрес привёл их в Галерную гавань, в район, прозванный «Кошачьей слободкой» – скопление лачуг, землянок и питейных заведений, где ютился портовый сброд всех наций. Имя, которое они искали, было «Тимоха-Ус». Местный кабатчик, налив им по чарке дешёвой ханжи, лишь мрачно ткнул пальцем в сторону дымной избы у самого обрыва к воде.

Тимоха-Ус оказался тощим, болезненного вида мужчиной лет пятидесяти, с жидкой седой бородкой и необычайно цепкими, быстрыми глазами. Он сидел за столом, чинил рыболовную сеть и, кажется, ждал их. Его прошлое – вор-домушник, «скорняк», отсидевший в Рогервике, а ныне осведомитель Тайной канцелярии – читалось в каждом осторожном движении.

— По какому делу? – спросил он, не поднимая глаз от узла.

— Насчёт дома одного, на Английской набережной, – тихо сказал Денис. – Нужно узнать всё: планировку, распорядок, служебные входы.

— Чей дом?

— Князя Алексея Дмитриевича Голицына.

Пальцы Тимохи на миг замерли, потом продолжили работу. Он поднял голову и внимательно, без страха, осмотрел обоих.

— Смертного дела просите, братцы. Дом тот – крепость. Каменный, два этажа, со стороны двора флигель для слуг и конюшни. Окна первого этажа – с коваными решётками, второго – без, но ставни дубовые, с внутренними засовами. Прислуги – человек тридцать, не меньше. Дворники – отставные солдаты, с рогатинами. Ночью по двору цепных псов спускают. Постороннему не попасть.

— А если не постороннему? – вступил в разговор Пашка. – Если, скажем, наняться? В конюхи? В истопники?