Книга Верой и Правдой, страница 128 – Александр Ольшанский

— Старосту ищи, Гаврилу, вон он, у третьего стойла, – буркнул солдат, ткнув пальцем.

Гаврила оказался крепким, бородатым мужчиной с красным, испещрённым прожилками лицом и мутными глазами. Он осматривал копыто персидского скакуна – дорогого, серого в яблоках жеребца.

— Работы ищете? – недоверчиво оглядел он Пашку. – Откуда?

— Из-под Тихвина, ваша милость, – заговорил Пашка, нарочито растягивая слова и кланяясь. – Земли мало, семья большая. Слышал, в Питере у господ на конюшнях хорошо кормят. Я лошадник, с малых лет при них. И чистить умею, и запрягать, и хворых лечить – травами.

— Пачпорт есть?

— Как же, есть, – Пашка вытащил из-за пазухи заранее приготовленную «виду» – фальшивый паспорт, купленный у того же Тимохи-Уса за два червонца. Бумага была подлинная, выданная год назад в Новгородском наместничестве на имя крестьянина Павла Сидорова, а печать и подпись – искусная подделка. Гаврила, едва взглянув на неё (в грамоте он был не силён), кивнул.

— Ладно. Испытаем. Вот этого красавца, – он потрепал шею персидскому скакуну, – надо вычистить, да так, чтобы шерсть блестела. И не пугай его, зверь нервный, князь на нём по воскресеньям кататься изволит. Покажи, что умеешь.

Это была проверка. Пашка, выросший в поморской деревне, где лошадь была кормилицей, спокойно подошёл к жеребцу, заговорил с ним ласковым, воркующим голосом, взял скребницу и щётку. Его движения были уверенными, мягкими, знающими. Лошадь, фыркнув, позволила ему работать. Через полчаса её шерсть действительно заблестела, как шёлк. Гаврила вернулся, понаблюдал, одобрительно хмыкая.

— Беру, – сказал он, наконец. – Жить будешь в общих палатах с другими конюхами. Работа с шести утра до восьми вечера. Кормёжка – два раза в день с кухни. Жалованье – полтина в месяц, вычитая за харчи. Один выходной в месяц. Воруешь что – сам понимаешь. Замечен в пьянстве – сразу вон. Понял?

— Понял, милостивец, – снова поклонился Пашка, изображая радость.

Так он стал Павлом Сидоровым, конюхом князя Голицына. Его поселили в длинном, прокуренном помещении над конюшнями, где на двухэтажных нарах спали человек двадцать таких же наёмных работников – русских, татар, чухонцев. Быт был спартанским: общий котёл с кашей или щами, жёсткая солома вместо матраса, вечный запах пота и конского навоза. Но для Пашки это был идеальный наблюдательный пост.

Его природная молчаливость и готовность выполнить любую чёрную работу быстро сделали его «своим» среди конюхов. Он не лез в разговоры, но слушал внимательно. Через два дня он уже знал распорядок дня княжеского дома: когда возят воду, когда вывозят нечистоты, когда привозят продукты с рынка. Он узнал, что дворецкий Игнатий – человек строгий и берущий взятки с поставщиков, что камердинер Потапыч – старый хрыч, преданный князю как собака, и что среди лакеев ходят слухи о скором «большом выходе» князя, для которого готовят парадные ливреи и начищают карету.

На третий день Пашке поручили сопровождать груз – несколько мешков лучшего овса и бочку английского пива – из конюшен прямо в княжеский дом, через чёрный ход со стороны двора. Это был его шанс заглянуть внутрь. Неся мешок на спине, он прошёл по узкому, каменному коридору, мимо кухни, где суетились повара и где в открытую дверь кладовой он мельком увидел стеллажи с посудой. Запомнил поворот, ведущий к чёрной лестнице на второй этаж. Запомнил и лицо приставленного к кладовой дворового – ленивого парня, который вместо того, чтобы следить, играл в бабки с поварёнком.