Книга Верой и Правдой, страница 189 – Александр Ольшанский

— Умираю, Герард Фридрихович, – просто и прямо ответил Ломоносов, не отводя взгляда. – Медленно, но верно. Что не мешает мне продолжать работу.

— О, какой дух! – Миллер покачал головой с деланным восхищением, бросая беглый, оценивающий взгляд на заваленный бумагами стол. – Наука теряет титана.

Шлёцер молча поклонился, его глаза, острые и быстрые, как у сороки, уже метались по комнате, выискивая знакомые контуры папок.

Визит был коротким и тягостно неискренним. Они говорили о погоде, о здоровье императрицы, о планах Академии на будущий год. Но невидимая нить главного вопроса висела в воздухе. И вот Миллер, будто невзначай, к ней подошел.

— Мы, конечно, все надеемся на твое выздоровление, Михайло Васильевич. Но… должен думать и о деле. О наследии. Твои исторические изыскания, твоя «Древняя Российская история»… Это огромный труд. Неоконченный, к сожалению. Академия озабочена его сохранением и… приведением в надлежащий для публикации вид.

Ломоносов молчал, лишь пальцы его, лежавшие на ручках кресла, чуть сжались.

— Я, как официальный историограф, – вступил Шлёцер, и в его голосе зазвенела сталь, – готов взять на себя этот нелегкий, но необходимый труд. Привести черновые наброски в систему, сверить с источниками… Мы должны думать о читателе, о научной строгости. Чтобы труд великого Ломоносова не был запятнан… случайными ошибками или излишней… эмоциональностью.

Последнее слово он произнес с особенным, ядовитым ударением.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня. Ломоносов поднял на гостей взгляд, в котором не осталось и тени слабости. Это был взгляд полководца, видящего маневр противника.

— Благодарю за доброту и заботу, господа, – произнес он ледяным тоном. – Но мои черновики – моя боль. Моя головная боль. И я не намерен передавать свою голову, даже больную, в чужие руки для вскрытия. Тем более тем, кто считает её содержимое «эмоциональным» бредом. Архив останется при мне.

Миллер слегка покраснел. Вежливая маска сползла с его лица, обнажив привычное высокомерие.

— Михайло Васильевич, будь благоразумен! Ты же понимаешь, что после… гм… в случае чего, бумаги все равно попадут в Академию. Лучше уж передать их сейчас, чтобы мы могли достойно подготовить…

— Чтобы вы могли похоронить их в своей редакции? – перебил Ломоносов. Голос его окреп, в нем зазвучали старые, громовые ноты. – Чтобы вычистить из них всё, что не укладывается в вашу норманнскую схему? Чтобы история Руси в изложении Ломоносова оказалась стерильной и удобной, как вымытый труп? Нет. Уходите.

Миллер и Шлёцер обменялись красноречивыми взглядами. Спорить с умирающим львом было бессмысленно и недостойно. Они откланялись, холодно и церемонно. Шлёцер на прощание бросил еще один жадный взгляд на сундуки в углу.

Когда дверь за ними закрылась, Ломоносов упёрся в подлокотники кресла, закрыв глаза. Приступ слабости и гнева отнял последние силы. В ушах стоял звон. И сквозь этот звон, ясно и отчетливо, к нему вернулась мысль, преследовавшая его все эти годы.

Образ, подаренный ему тридцать пять лет назад усталым контр-адмиралом в Кронштадте, вспыхнул с невероятной яркостью. «Девять глаз Ибиса». Изящная, сложная безделушка, подаренная через ничего не подозревающего юношу. Внешне – диковинка, знак уважения. Нет. Хитроумный механизм. Смерти или тайнописи.