Книга Верой и Правдой, страница 190 – Александр Ольшанский

Как похоже! Как до жути, до мистического совпадения похоже! Петр, его кумир, жаждавший знаний и прогресса, как и он сам, принимал дары. Приглашал ученых. Браслет от англичанина-алхимика. Академия от немецких профессоров. И там, и здесь – внутри благого дара таился яд.

Яд в браслете ли, в кубке – был физическим. Он убивал тело, поражал плоть. А яд, что несли Миллер и Шлёцер? Он был тоньше. Он убивал не тело, а память. Он поражал душу нации, вливая в неё сомнение в собственной состоятельности, в праве на великое прошлое и, следовательно, на великое будущее. «Норманнская теория» была таким же изощренным, многоходовым механизмом, как и те браслеты и кубки. Только вместо цикуты в нем была отточенная фраза, вместо каменьев – сноски и «критический метод».

Денис Калмыков нашел в себе силы, смекалку и мужество, чтобы разгадать замысел, сыскать отравленный кубок, схватить отравителя. Он выиграл свою битву. Он спас государя.

«А я? – с горечью думал Ломоносов. – Я проигрываю. Яд уже влит. Он в умах моих же учеников, в речах придворных, в учебных планах по истории. Я тридцать лет кричал, спорил, доказывал – и что? Они у двери. Ждут моего последнего часа, чтобы прибрать к рукам труды мои – последнее свидетельство защиты».

Но в этой горечи родилось не отчаяние, а последняя, отчаянная стратегия. Если нельзя победить в открытом бою, нужно сделать последний, отчаянный маневр. Как Калмыков.

Он открыл глаза и позвал жену и Андрея.

— Слушайте меня внимательно, – сказал он, и в голосе его зазвучала властность, с которой он командовал в своей лаборатории. – После… После того, как я умру, этот архив, – он кивнул на сундуки, – не отдавать никому. Ни в Академию. Особенно – Миллеру и Шлёцеру. Ни под каким предлогом. Поняли?

Они кивнули, испуганные его напряжением.

— Его нужно будет передать. Только лично. В руки. Только одной особе! Императрице. Скажите, что это моя последняя воля. Что там – правда, которую пытались похоронить. Она умна. Она поймет… или хотя бы усомнится в иностранных прихлебателях от науки. Это наш шанс.

Он говорил, уже почти теряя сознание от усталости, но его план был ясен. Личный доклад Екатерине. Минуя академическое сито. Прямой удар, последняя попытка достучаться.

Через несколько недель его не стало. Официально – воспаление легких. Те, кто видел его в последние месяцы, шептались о медленном угасании, о странных болях, о том, что он словно таял изнутри.

На третий день после кончины, когда в доме еще стоял запах ладана и воска, на Мойку прибыл не академический курьер, а блестящий экипаж, запряженный парой гнедых. Из него вышел граф Григорий Орлов, могущественный фаворит, в мундире лейб-гвардии, холодный и невозмутимый. За ним следовали двое офицеров и чиновник в вицмундире.

Елизавета Андреевна, с опухшими от слез глазами, попыталась протестовать.

— Граф, покойный муж завещал…

— Сударыня, – вежливо, но не допускающим возражений тоном перебил её Орлов. – Я действую по высочайшему личному повелению её императорского величества. Наследие великого сына России является достоянием государства. Наша задача – сохранить его для потомков от любого… беспорядка.

Он говорил гладко, но его люди действовали быстро и без эмоций. Они прошли в кабинет, опечатали шкафы, начали упаковывать бумаги в привезенные ящики. Сундуки с архивом, над которым Ломоносов бился десятилетиями, были вынесены и погружены в экипаж под безучастными взорами дворцовой стражи. Вдова смотрела на это, безмолвная, понимая, что все кончено. Последняя воля мужа разбилась о железную волю системы.