Книга Верой и Правдой, страница 34 – Александр Ольшанский

Пётр стоял спиной у высокого окна, глядя на туманную панораму Невы и противоположного берега, где высились леса и уже виднелись стены строящегося огромного здания – будущего монастыря. Он был в простой холщовой рубахе навыпуск и поношенных бархатных шароварах, на ногах – стоптанные туфли. Руки, заложенные за спину, были напряжены. Царь казался погруженным в тяжелые думы.

Услышав шаги, он не обернулся, лишь слегка повернул голову.

— Ну что, калмык, – раздался его громоподобный, узнаваемый голос. – Отошел от гостеприимства моих слуг из Тайного приказа?

— Отошел, государь, – тихо, но четко ответил Денис, останавливаясь посреди комнаты.

— Хорошо. Присаживайся. Стоять-то, поди, еще нелегко.

Денис, с трудом превозмогая скованность в ногах, опустился на краешек простого дубового стула у стола. Тело, казалось, заныло с новой силой, напоминая о каждой перенесенной пытке.

Пётр, наконец, оторвался от созерцания стройки и повернулся к нему. Лицо государя было усталым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, но в его позе и взгляде чувствовалась недюжинная, собранная в кулак воля, та самая, что могла двигать горы и ломать хребты непокорным.

— Понял теперь, калмык, какова цена простодушия в нашей жизни? – спросил он, подходя к столу и опираясь на него руками. – Одного подарка, одной доверчивости хватило, чтобы тебя чуть не сожрали как вора и колдуна. А меня – чтобы едва не лишить толкового моряка, в котором флот нуждается.

— Понял, государь, – ответил Денис, глядя в пол.

— Я так не думаю, – отрезал Петр. – Пока не понял до конца. Но поймешь. На своей шкуре. Ты получил дорогой урок. Заплатил за него кровью, болью и унижением. Теперь пришло время этот горький урок обратить в пользу. России. И мне лично.

Он потянулся к одному из ящиков стола, открыл его и вынул оттуда предмет, завернутый в кусок мягкого зеленого сукна. Развернув ткань, он положил его перед Денисом на стол с глухим, металлическим стуком.

«Девять глаз Ибиса». Серебряный браслет лежал на столешнице, и в свете дня, лившемся из окна, он казался менее зловещим, но оттого еще более странным и чуждым в этой простой, рабочей обстановке. Тёмно-зелёные камни впитывали свет, а не отражали его, и причудливая оправа из тусклого серебра отливала серым цветом старого свинца.

— Вот он. Источник твоих бед. И, возможно, ключ к чужим, очень темным замыслам, – произнес Петр, не сводя глаз с браслета. – Я приказал осмотреть его. Лучшим лекарям из Аптекарского приказа, немцу Блументросту и нашему, русскому, Термену. Они разбирали его, капали кислотой, выпаривали, нагревали. Яда – нет. Ни на поверхности, ни в полостях камней, ни в самом металле. По крайней мере, того яда, что знаем мы с нашими склянками и ретортами. Княжна Кантемир умерла от чего-то иного. Быстро и страшно.

— Но… как же? – не удержался Денис.

— Как? Не знаю. Может, яд был в чем-то другом. Или он уже испарился. Может, она и вправду просто заболела, и браслет тут ни при чем, а всё это совпадение. Но… – Петр выдержал паузу, достал из другого ящика сложенный лист бумаги и развернул его перед Денисом. – Но при ней была найдена эта записка. Вот её точная копия.

Денис наклонился. Письмо, В углу его на бумаге были изображены странные символы, о которых он слышал от следователя и о которых потом грезил в бреду. Но значки были не похожи ни на буквы кириллицы или латиницы, ни на арабскую вязь. Это были геометрические фигуры: треугольники, точки внутри кругов, кресты с изогнутыми концами, зигзагообразные линии. Они были аккуратно расположены в три строки по три символа. Девять знаков.