Книга Верой и Правдой, страница 52 – Александр Ольшанский

Упоминание Еремеева и заморских гостей ударило в сознание Дениса, как колокол. Неслучайность. Провокация против его единственного верного человека в порту.

— Где сейчас пострадавший? – переспросил он, стараясь не выдавать волнения.

— Где, где… У самого Еремеева, в палатах каменных, на Большой першпективе, – буркнул староста. – Лекаря наняли, кровь останавливают. А этого – в острог, в яму холодную, пока решение не вынесу да бумагу в канцелярию не отправлю!

— В острог его брать нельзя, – быстро, почти резко сказал Денис. – Он у меня на службе. Бакенщик. Дело государственное, по указанию Адмиралтейств-коллегии.

— Ой, прям государственное! – передразнил староста, сложив руки у длинной бороды. – Светлейший князь Александр Данилович, что ли, ему лично поручение дал? Али сам государь-император?

Слова эти, произнесенные с грубой насмешкой, заставили Дениса внутренне содрогнуться. Тень всесильного Меншикова нависла над этой убогой горницей. Раскрыть свою истинную роль он не мог, это значило подписать смертный приговор и себе, и Дуняше, и Пашке.

— Я беру его на поруки, – произнес он твердо, глядя старосте прямо в глаза. – Он будет под моим неотлучным присмотром. Отвечаю за него своей головой и чином. А с пострадавшим и свидетелями я разберусь лично.

— Ты? – староста смерил его презрительным взглядом с головы до ног, задержавшись на простом, потертом мундире. – Ты кто такой, чтоб разбираться? Мичман всего? Да тебя самого-то недавно из-под стражи выпустили, отравитель! Пахнешь ещё тюремной баландой!

Эта стрела, пущенная в самую незащищенную часть его прошлого, жгучей болью прошлась по душе. Денис сглотнул ком в горле, чувствуя, как горит лицо. Рука сама потянулась к тому месту на груди, где под тканью скрывался простой нательный крест – дар Дуняши. Он собрался с духом.

— Я офицер российского флота, – сказал он, выпрямляясь во весь свой невысокий, но крепкий рост. Голос прозвучал металлически четко. – И по Морскому уставу государя Петра Алексеевича несу полную ответственность за подчиненных. Павел Красин – мой подчиненный. Его проступок, если таковой имеется, – моя вина. Я за него в ответе. Перед вами, перед законом, перед Богом.

В горнице наступила гробовая тишина. Даже всхлипывания Пашки прекратились, и он смотрел на Дениса широко раскрытыми, полными немого изумления глазами. А Дуняша взглянула на него с таким безоговорочным обожанием и верой, что у Дениса перехватило дыхание. Староста же был явно ошеломлен. В его мире, построенном на круговой поруке снизу и безраздельной власти сверху, такой поступок был немыслим. Начальство всегда искало стрелочника среди низших, а тут этот «чумазый» сам подставлял плечо под удар.

— Ну-у… – протянул Игнат Потапыч, почесывая затылок и теряя уверенность. – Коли так… Раз уж ты такую обузу на себя берешь… Смотри у меня, Калмыков! Чтоб ни шагу! Если он еще раз, хоть кончиком ногтя…

— Он больше не появится и близко у того кабака, – отрезал Денис. – И с приказчиком Степаном я поговорю. Лично и сегодня же.

Староста, что-то невнятно бормоча про «самодуров» и «посмотрим еще», тяжело зашуршал валенками по полу и, схватив со стола свою шапку, вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины да тяжелым дыханием Павла Красина.