Книга Верой и Правдой, страница 55 – Александр Ольшанский

Место было глухое. С одной стороны нависал тёмный лес, с другой – открывался серый, покрытый барашками простор Двины. Ветер выл в расшатанных конструкциях бакена, заглушая любые звуки.

— Денис Спиридоныч, – голос Пашки, пробивавшийся сквозь вой стихии, был низким и доверительным. – Докладываю. Приказчик тот, Степан, из дому Еремеева уже выходит, дела справляет. Руку и физиономию бинтом обмотал, будто турок, но ходит бойко. Вчера к вечерне, как стемнело, был у них в конторе тот питерский гость. Я на лавке под окном, прикорнул, будто сплю. Высокий, сухопарый, в сером кафтане суконном, дорогом. Лицо воротником поднятым закрывал, да и темно было. Но походку я его запомнил – не идет, а крадется, ступает мягко, с носка, будто хорек по снегу. Из дому вышел не один – с ним еще двое, не местные, молчаливые, в обычной одежде, но по статьям – бывшие служивые, не иначе.

— Хорошо, – кивнул Денис, прикидывая в уме детали. Два телохранителя – значит, персона важная. – Запомнил – и ладно. Дальше смотри, но без риска. Уши и глаза дороже.

— Еще что, – Пашка оглянулся на пустынную реку, хотя вокруг на версту ни души не было. – Слыхал я на угольной пристани от артельщиков. Фрегат английский, «Сайрен», что у них на рейде стоит, на выход снаряжается. Воду пресную грузят, сухари, солонину. И наш-то, алхимик тот, фламандец, на шлюпке к нему вчерась причаливал. С сундучком кожаным, не очень большим, но тяжелым, несли за ним матросы. Сумку свою, с книгами, сам в руках держал, не доверял.

Отъезд Фламанда навсегда был бы катастрофой, крахом всех надежд и, возможно, концом высочайшего поручения со всеми вытекающими для Дениса последствиями. Он почувствовал, как холодный комок страха и решимости сжался под ребрами. Медлить было нельзя. Рисковать приходилось. Встретиться с алхимиком нужно во что бы то ни стало. Но как? Под каким предлогом явиться на борт британского военного корабля, где каждый иностранец – потенциальный шпион? Это было чистым безумием, граничащим с самоубийством.

Вернувшись под вечер в свою избу на окраине, он застал Дуняшу за необычным занятием. В горнице пахло дымом лучины, сушеными травами и чем-то сладковатым – вареной брусникой. Она сидела за грубым сосновым столом, склонившись над клочком дешевой, серой бумаги. Рядом лежали несколько пучков засушенных трав – зверобой, душица, – и крошечный горшочек с сажей, разведенной на воде, служивший ей вместо чернил. Вместо пера – заостренная лучинка. Она что-то с крайним вниманием и старанием перерисовывала с одного испещренного знаками листка на другой, чистый.

— Что это ты за науку такую постигаешь? – удивился Денис, снимая мокрый от тумана плащ.

Она вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном, и машинально прикрыла рукой свою работу. Свечка, вставленная в железный светец, затрепетала, отбрасывая на её румяное, сосредоточенное лицо живые тени.

— Так… пустяки, – смутилась она, но по быстрому, виноватому взгляду он понял, что дело далеко не пустяк.

— Дуняша, – он подошел и сел на лавку рядом, мягко отодвигая горшочек с брусникой. – Мы же с тобой договаривались – меж нами тайнам не стоять. Что ты выводишь?

Она глубоко вздохнула, словно сбрасывая с плеч тяжесть, и убрала руку. На бумаге, под её нетвердой, но удивительно аккуратной рукой, выстраивались ряды тех странных, ни на что не похожих символов, что были начертаны и на роковой записке фрейлины! Рядом лежал другой, потрепанный листок, явно вырванный из какой-то старой книги, покрытый такими же знаками, но более выцветшими и неровными. На полях она сделала свои пометки – простые, понятные ей одной черточки и крестики.