Книга Верой и Правдой, страница 56 – Александр Ольшанский

— Я… я размышляла, – начала она тихо, водя кончиком лучинки по своему рисунку. – Помнишь, ты говорил, что тот браслет – это ключ. А ключ без замочной скважины – просто безделушка, железяка. Значит, скважину искать надо. Те диковинные знаки, о которых сказывал мне и чертил по памяти… они ведь не для красоты. Я по базару хожу, вижу товары заморские, на тюках, на ящиках – всякие метки ставят, клейма. И вспомнила я… недели две назад у старика-коробейника, что там же на базаре старые книги да гравюры продает, видела в одной книжице толстой, без застежек, кожаный переплет весь потертый, – такие же знаки! Спросила я его: «Дедушка, а это что за грамота?» Он посмотрел на меня хитро, глазами будто буравчиками, и говорит: «Это, касатка, не грамота, а тайнопись. О внутреннем огне писано, о философском камне. Не для всех сия книга». Любопытно мне стало. Уговорила я его дать посмотреть на минутку, стала срисовывать, что запомнить успела… Он потом уехал, в Вологду, сказывал, с обозом. А у меня вот эти листки остались. Думаю, может, это и есть та самая замочная скважина к твоему ключу?

Денис смотрел то на её неумелый, но аккуратный рисунок, то на её лицо, озаренное внутренним светом догадки. Изумление, горячее и радостное, волной накатило на него. Эта девушка, не знавшая ни латыни, ни немецкой грамматики, чья жизнь до встречи с ним ограничивалась домом, огородом да рыболовными тонями, со своим природным, въедливым умом и острой наблюдательностью сделала то, над чем, возможно, бились лучшие криптографы Тайной канцелярии. Он взял её набросок в руки. Бумага была шершавой, знаки, срисованные сажей, местами расплывались. Но в них уже угадывалась система: символы были сгруппированы, некоторые повторялись с определенной периодичностью. Это вполне мог быть шифровальный алфавит или часть кодовой книги.

— Ты… ты не представляешь, что ты сделала, – прошептал он, и голос его дрогнул от сдерживаемого волнения. – Уверена, что этот коробейник уехал? Надо его найти!

— Уехал, – развела она руками, и в жесте этом была досада. – С обозом купеческим, в Вологду, как я сказала. Больше его не видели. Но я успела кое-что, самое частое, перерисовать. Вот.

Он схватил её за руки, шершавые от работы, но такие теплые и живые, и сжал их с силой.

— Да ты умница, Дуняша! Настоящий, природный гений! Эврика!

Она покраснела до корней волос, густо, по-девичьи, и потупила взгляд, вырывая руки.

— Полно тебе, с ума спятил… Какой я гений… Я просто думать пытаюсь, как умею. По-своему.

Весь тот долгий вечер они просидели вдвоем за столом, склонившись над листками, при свете единственной сальной свечи. Денис достал из потаенного места в ларце аккуратный рисунок «магического квадрата» – схему, скопированную с браслета. Они пытались наложить её на символы, нарисованные по памяти Дуняшей, искали закономерности, пробовали читать знаки как буквы в квадрате. Что-то начинало проступать, словно сквозь толщу мутного льда: отдельные сочетания знаков повторялись, намекая на часто встречающиеся предлоги или местоимения. Но целостной картины, связного текста не выходило. Не хватало исходника, того самого зашифрованного послания фаворитки, которое оставалось в Петербурге или было уничтожено. Они бились над ребусом, как алхимики над тиглем, и от каждого маленького озарения сердце билось чаще.