Книга Верой и Правдой, страница 59 – Александр Ольшанский

— Мичман Калмыков, – произнес Фламанд, не вставая и не делая приглашающего жеста. Голос его был ровным, бархатистым, без единой эмоциональной вибрации. – Каким невероятным стечением обстоятельств я обязан этим визитом? Ветер, должно быть, сменился на восточный, раз занес вашу лодку к моему скромному убежищу. Я слышал, у вас возникли некоторые… осложнения, связанные с моим скромным сувениром.

— Осложнения, господин ван Дейк, – ответил Денис, оставаясь стоять посреди каюты, – это когда тебя бьют кнутом по спине, ломают руки на дыбе и месяц держат в каменном мешке, ожидая плахи. Я прошел через все это. Чуть не лишился жизни и разума.

— О, сколь прискорбно, – алхимик приложил тонкие, почти прозрачные пальцы к груди, где под темным камзолом не было видно креста. В его глазах не вспыхнуло ни искры сочувствия, лишь холодный, аналитический интерес, как у естествоиспытателя, наблюдающего конвульсии подопытной лягушки. – Я, конечно, наслышан о специфических методах сыска при дворе царя Петра. Варварство, достойное скифов или остготов. Но уверяю вас, я не мог предвидеть столь радикальных последствий. Моим намерением было лишь… вручить диковинку тому, кто сможет по достоинству оценить её красоту и скрытый потенциал.

— И кто же, по-вашему, был этим достойным восприемником? – резко, почти срываясь, спросил Денис. – Сам государь? Или его фаворитка, камер-фрейлина Анна Крамер, которая скончалась в страшных мучениях, с почерневшим от яда телом?

Фламанд медленно убрал руку со стола и сложил пальцы домиком, упираясь подбородком в их вершину. Его ногти были ухоженными, но желтоватыми, будто от табака или химикалий.

— Смерть, мичман, – печальный, но неизбежный финал любого земного существования. Иногда она приходит внезапно, как удар молнии. Возможно, у той особы было врожденное слабое сердце. Или… нечто иное в крови. Кто знает? Медицина – наука неточная.

— Браслет был отравлен? Вы применили какой-то яд?

— Вульгарно, – на губах алхимика дрогнула тонкая, брезгливая усмешка. – Я не пользуюсь такими примитивными, кухонными методами, доступными любой итальянской отравительнице. Мои инструменты… тоньше. Значительнее. Браслет был не отравой, а ключом. К определенной… двери восприятия. Двери, которая должна была открыться в сознании… владельца браслета. Но, судя по всему, ключ повернулся не в ту сторону. Или дверь оказалась хлипкой.

— Что это за дверь? И что означала записка, что была рядом с браслетом в момент гибели фрейлины? Это некий шифр?

Серые глаза Фламанда сузились, в них мелькнуло что-то похожее на азарт ученого, нашедшего неожиданный образец.

— Вы демонстрируете поразительную для человека, едва избежавшего эшафота, любознательность. И невероятную настойчивость. Позвольте спросить: зачем вы приплыли ко мне, мичман Калмыков? Чтобы высказать упреки? Или чтобы… докопаться до сути?

— Чтобы понять, – честно выпалил Денис, чувствуя, как от этой честности внутри всё холодеет. – Я хочу знать, в какую игру меня втянули, даже не спросив. Чью пешку я изображал и изображаю до сих пор в этой партии…

— В какую игру? – Фламанд тихо рассмеялся, и смех его был похож на скрип старого пергамента. – О, наивное дитя. Это не игра. Это великое Делание. «Magnum Opus». Преображение самой материи мира. Ваша Россия – это хаос. Грубая, необузданная, первозданная материя, слепленная изо льда, глины и суеверий. Ваш царь, при всём моём к нему уважении как к деятельной натуре, пытается вылепить из этого хаоса некое подобие европейского государства. Но его инструменты грубы. Молот, топор, огонь, кнут… Для работы с тончайшими материями духа и власти нужны иные инструменты. Более изящные.