Книга Верой и Правдой, страница 61 – Александр Ольшанский

Дениса будто ударили обухом по темени. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Они знали. Они знали не только о ней, но и где она сейчас. Его рука инстинктивно схватилась за эфес шпаги.

— Если вы или ваши люди тронут хотя бы волос на её голове… – его голос сорвался в низкое, звериное рычание.

— Я? – Фламанд снова усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная, абсолютная уверенность. – Я не мараю рук подобной работой. Это удел мелких сошек. Но поверьте, в этом городе, на его причалах и в его кабаках, найдется предостаточно тех, кто сочтет ваше дальнейшее существование… диссонансом в общей гармонии. И они не станут церемониться. Ни с вами, ни с вашей подругой. Прощайте, мичман Калмыков. Искренне надеюсь, что наша встреча – последняя.

Это было окончательное и бесповоротное указание на дверь. Денис, стиснув зубы до такой боли, что челюсти свело судорогой, развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из каюты. Он шел, спотыкаясь, не чувствуя под ногами палубных досок. Его трясла мелкая, неконтролируемая дрожь – смесь унизительного страха, бессильной ярости и леденящего ужаса за Дуняшу. Он не получил четких ответов, но понял главное – масштаб угрозы был чудовищным, а его противники видели в нём, а теперь и в ней не людей, а переменные в своем безумном уравнении. Игра, в которую его втянули, только что перешла из разряда опасной службы в категорию борьбы за выживание. И ставкой в ней была не карьера, а жизнь.

Он молча схватил её за руку, оказавшись на пристани. Они почти бежали в свою слободку. Денис отбросил условности офицерской выправки, плащ на нём тяжело хлопал по ногам, шпага нелепо била по голенищу сапога. Его рука крепко сжимала руку девушки, а взгляд, лихорадочный и острый, метался по сторонам, выискивая в сгущающихся сумерках подозрительные тени: замершего у колодца человека, слишком долго смотрящего на прохожего; две фигуры, беседующие в нише амбара; темный силуэт у поворота, который мог быть просто столбом. Воздух, напоенный запахом мокрой древесины и кислой капусты из подвалов, казался ему теперь враждебным, наполненным невидимыми угрозами.

Следующие сутки тянулись целую вечность. День угас, поглощенный густой, почти осязаемой тьмой, что накатывалась с Белого моря. Холодный дождь, начавшийся под вечер косой, колючей изморосью, к полуночи превратился в нудную, пронизывающую до самых костей морось. Она не лилась, а висела в воздухе мельчайшей ледяной пылью, просачивалась сквозь самую плотную одежду, забивалась в складки, заставляла ёжиться и стучать зубами. Архангельск, город дерева и камня, утонул в этой промозглой, беззвучной мгле. Лишь редкие, мутные огоньки в окнах зажиточных домов да тусклые, закопченные фонари у солидных портовых складов Еремеева и компании дрожали в сырой тьме, отражаясь в лужах и на мокрых, скользких булыжниках мостовой. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гниющей древесины, мокрой шерсти, морской соли и дыма от сырых дров.

Денис Калмыков стоял, вжавшись в темноту, под низким навесом заброшенной бондарной мастерской на самом дальнем, неосвещенном конце Торгового причала. Место было глухое: позади чернела стена амбара для пеньки, справа – обрывок к неводу, слева – открытая, хлябкая тьма реки. Его сюда вызвала тайная записка, переданная через Пашку мальчишкой-разносчиком. Листок был чист, без подписи, с одним лишь временем и этим местом, но почерк, угловатый и четкий, Денис отлично запомнил ещё неделю назад по записям в бумагах на столе в каюте британского фрегата. После леденящего разговора с Фламандом, после его откровенных угроз в адрес Дуняши каждая шевельнувшаяся тень, каждый шорох за спиной отдавался в сознании набатом. Он стоял неподвижно, но все его существо было напряжено, как струна. Правая рука под тяжелым плащом сжимала рукоять морского кортика – короткого, жестокого оружия для абордажа. Левую он держал свободной, готовой к движению. Сердце билось тяжело и гулко, отбивая в висках мерную, тревожную дробь.