Книга Верой и Правдой, страница 63 – Александр Ольшанский

Фламанд говорил тихо, размеренно, без жестов. Его слова, казалось, не рождались в сыром, холодном воздухе Архангельска, а возникали прямо в сознании, проступая, как изображение на заговоренном полотне. Дождь монотонно стучал по дранке крыши, а голос… словно вёл Дениса сквозь тысячелетия.

— Девять долгих лет, вдали от людей, в пещере у заброшенного карьера, бился старец. Металл в его горниле не желал обретать нужную форму, становился хрупким или мутным. Камни – необычные, зеленовато-золотистые, отливающие, как воды Нила на рассвете, – оставались холодными, мертвыми. Отчаяние и старческая немощь уже захватили его тело и душу. И на исходе девятого года, когда первые лучи солнца-Ра коснулись края пустыни, к нему явилось видение. Из туманной глади реки, тихо явился ему Ибис. Но не простой, не болотная птица. В его оперении переливались и играли все цвета утренней зари, а на нём сияли, подобно девяти маленьким солнцам, Девять Всевидящих Очей. Это был сам Тот, бог мудрости, счета, письма и всех тайных знаний, хранитель великой магии «Хекау».

Тон голоса алхимика изменился, в нем появились отзвуки древнего священного трепета.

— «Зачем губишь данный тебе дар в бесплодной погоне за недостижимым? – прозвучал голос, не звучавший для ушей, но возникавший в самой глубине сознания. – Гармонию не создают. Её лишь пробуждают от сна». Божественный Ибис коснулся своим длинным, изогнутым клювом незаконченного творения. И девять камней вспыхнули изнутри, залив пещеру мягким, живым светом. В центральном камне, самом крупном, проступил знак, подобный двум сомкнутым, вечно вращающимся кольцам – «шену», символу вечности и защиты. «Отныне сие творение будет именоваться „Девять Глаз Ибиса“, – изрек Тот. – Оно станет зеркалом для истинной сути владельца. Душе чистой, подобной лотосу, оно принесёт ясность мысли и покой сердца. Но если душа осквернена пороком, отравлена гордыней, разъедена алчностью или страхом… тогда легкость обернется невыносимым бременем, а гармония преломится в хаос, что сокрушит хозяина изнутри».

Фламанд замолчал, дав этими словам проникнуть в самое нутро слушателя.

— Старец в слепой радости и благоговении понес дар фараону. Восторженная толпа, жрецы, стража – все замерли, когда Небкаура протянул руку. Но едва его пальцы, украшенные перстнями с печатями, сомкнулись на прохладном серебре… владыка вскрикнул, и крик этот был полон такого бездонного ужаса и муки, что дрогнули сердца у всех присутствующих. Он рухнул на пол, будто подкошенный. Божественный металл обнажил перед ним, в одну сокрушительную секунду, все тайные страхи, все тёмные помыслы, всё малодушие и жестокость, копившиеся в его сердце годами правления. Сердце, не готовое к такой правде, разорвалось. Мастера, объявленного колдуном и отравителем, казнили на восходе следующего дня, предав его тело огню, а пепел – водам Нила, чтобы не осталось и следа от него. Браслет же вскоре исчез из сокровищницы. Его искали, но не нашли. Он канул в века, ожидая нового часа.

— Красивая сказка для наивных, – с усилием пробормотал Денис, пытаясь вырваться из гипнотического плена рассказа. Его собственная рука, сжимавшая кортик, онемела от напряжения. – Сказка, каких тысячи. Но какое отношение она имеет ко мне, к браслету, что чуть не отправил меня на виселицу? К сегодняшнему дню здесь, в этой помойной яме?