Книга Верой и Правдой, страница 66 – Александр Ольшанский

Он исчез, будто его и не было. Не было слышно ни шагов по мокрому камню, ни шороха плаща. Денис остался один под скрипучим навесом, в леденящем холоде, сжимая рукоять кортика так, что боль пронзила ладонь. В ушах гудел набатом рассказ о фараоне и Клеопатре, о богах и зеркалах для души, о России как о сырой материи в алхимическом тигле. Теперь он знал, с чем имеет дело. Это была не политика, не придворная интрига. Это была война за самую душу и судьбу целой страны, ведомая людьми, игравшими с огнем, зажженным в незапамятные времена. И он, сын степей, ставший мичманом, оказался на острие этого противостояния. Путь его отныне был ясен, как лезвие его кортика: идти до конца, по мере сил защищая своего государя и свою многострадальную землю от этих холодных, всевидящих «Очей», что смотрели на них из бездны тысячелетий, и от их безумных, бесчеловечных жрецов.

Ближе к вечеру следующего дня взбудоражило весь порт. Люди сбегались со всей округи. Моряки у пристани выудили баграми из Двины труп утопленника. Подоспевшего Калмыкова чуть не вывернуло от неожиданности и ужаса – прямо на труп молодого мужчины с перерезанным горлом. Это был Клим Назаров.

.

Каждый шаг по скользким, мокрым от мороси улицам Архангельска отдавался в душе Дениса ужасом увиденного. Его верный товарищ был зверски убит. Боль смешивалась с ледяным, неумолимым эхом последних фраз Фламанда. «Следующая, более высокая ступень преображения…» Слова эти висели в сыром воздухе, как ядовитый миазм. Похоже, всевидящие «очи», будь то глаза шпионов или нечто иное, проникали сквозь стены и расстояния. Его собственная смертельная опасность, казавшаяся раньше абстрактной игрой с высокими ставками, теперь отступила на второй план, подавленная новым, острым, как игла, страхом за неё. Он не боялся за себя – он научился жить с этой тенью за плечом. Он ужасался за Дуняшу, за её простую, ясную и неторопливую жизнь, которую он, словно хрупкую лодочку сам втянул в этот опасный водоворот. Следующей может стать она!

Он ворвался в избу, захлопнув дверь так, что задрожали стены и с полки упала деревянная миска. В горнице пахло дымком, варёной крупой. Дуняша сидела на скамье у стола, на коленях у неё лежало лукошко, и она неспешно, ловкими движениями чистила картофель, сбрасывая тонкие, почти прозрачные завитки кожуры в жестяное ведёрко. Она вздрогнула от грохота, и картофелина выскользнула из её рук, покатившись по полу. Увидев его бледное, искаженное не бегом, а внутренним ужасом лицо, она мгновенно встала, отбросив нож и лукошко.

— Господи, где же ты так долго был? Что-то ещё стряслось? – Голос её был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. Она взялась за его холодную руку. – Ты будто смерть свою видел.

— Собираем вещи, – выдохнул он, хватая её за плечи, сжимая так, что ей стало больно. Глаза его метались по избе, словно искали немедленного выхода. – Сейчас же. Самые необходимые. Одежду, еду на два дня. Мы уезжаем. Сию минуту!

— Уезжаем? – она не отшатнулась, лишь её брови сдвинулись, образуя вертикальную морщинку на переносице. – Куда, Денис? В ночь, в такую погоду?

— Пока не знаю! – его голос сорвался, он сделал усилие, чтобы понизить его до шепота. – В Питер, может быть. Здесь оставаться – все равно, что лечь в гроб по собственной воле.