Книга Верой и Правдой, страница 69 – Александр Ольшанский

— Не-а, не выйдет, – Пашка резко мотнул головой, и в его простом лице внезапно появилось выражение неожиданной, почти священной решимости. Лихорадочный страх куда-то испарился. – Я их задержу. Отведу. Скажу, что ты в другую сторону побежал, к главным причалам, на судно свое решил пробиться. А вы – на тот берег. Найдете там избу знакомых моих артельщиков. Скажешь, от Пашки Красина, и всё. Спрячут, хоть подполе укроют. У нас свои законы.

Павел, взглянул на сестру и скороговоркой дал беглецам ещё пару советов.

— Это безумие! – Денис потряс его за плечо. – Они тебя… Они поймут, что ты их провел! Они тебя на части порвут!

— Меня-то за что? – Пашка горько, но как-то по-детски дерзко усмехнулся. – Я дурак местный, пьяница. Скажу, перепутал, ошибся. Побьют, может, для порядка. А вас – убьют. На месте. Как собаку. Греби, Дениска! Греби, спасай себя и сестру!

И он, не дав опомниться, изо всех сил, одним движением своих богатырских рук, толкнул бударку от берега. Течение, слабое, но упрямое, сразу подхватило утлое суденышко, развернув его носом вниз по течению. Денис, машинально схватив тяжелые от воды вёсла, на мгновение встретился взглядом с Пашкой. Тот стоял по колено в ледяной воде, черный силуэт на фоне чуть более светлого неба, махнул им рукой. Затем быстро развернулся и побежал обратно, в сторону слободки, не скрываясь, топая по грязи, что есть мочи. Его голос, натужный и яростный, разорвал ночную тишину:

— Эй, держите его! К причалам бежит! К флотилии! Видел я его! Туда!

Голос его, полный наигранной паники, стал удаляться, растворяясь в темноте.

Денис, стиснув зубы до боли, погрузил весла в чёрную, маслянистую воду. Лодка дрогнула и пошла быстрее. Дуняша, сидя на корме, обернулась и долго смотрела на исчезающий берег, где метались теперь огоньки фонарей и слышались отдаленные, гневные окрики. Затем она медленно повернулась, придвинулась ближе к Денису и сжала его плечо своей сильной, холодной рукой. Её лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь рваные облака, было бледным, как снег, но губы сжаты в тонкую, негнущуюся линию. Ни слезинки.

— Греби, Денис, – тихо, но так отчетливо, что он услышал сквозь шум крови в ушах, сказала она. – Он прав. Он кует наше время. Не дай его жертве пропасть зря.

И Денис, сдавленно рыдая от ярости, бессилия и какой-то дикой, первобытной благодарности, налег на весла. Лодка, словно почуяв опасность, рванулась вперед, рассекая темную гладь. Они исчезали в пелене наступающей ночи, а с берега ещё едва доносился одинокий, яростный крик Пашки, смешанный теперь с грубыми окликами незнакомых голосов, и тревожным, дробным лаем собак со всей слободки.

Ночь их побега выдалась долгой и холодной. Старая лодчонка Пашки, протекающая и неуклюжая, всё же унесла их в темноту, скользя по чёрной глади малой протоки, пока не упёрлась в заросший тростником и корявыми ивами низкий берег на противоположной стороне Двины. Здесь, в полной, немой темноте, они и провели остаток ночи, зарывшись в груду прелого сена в полуразвалившемся промысловом сарае. Денис не спал ни минуты, прислушиваясь к каждому шороху с реки, сжимая рукоять кортика. Дуняша дремала, прижавшись к нему, но её сон был тревожным, прерывистым. Он с благодарностью подумал: «Настоящая крепость строится не из гранита, а из тишины меж двух близких душ…»