Книга Верой и Правдой, страница 68 – Александр Ольшанский

— Успокойся, дыши. Кто? Откуда? – Денис распахнул дверь шире, втянул его внутрь и тут же прикрыл.

— Люди… в хороших кафтанах, суконных, не наши, не портовая шпана… – Пашка говорил, задыхаясь, хватая воздух ртом. – Из питерской конторы, слышно было по говору… У старосты Игната Потапыча в избе спрашивали, где мичман Калмыков квартиру имеет. Я у окна, подслушивал… Один, с бородкой клинышком, старосте так и сказал: «Взять живым. Но ежели окажет сопротивление – мертвым не хуже». Понимаешь? «Мертвым не хуже»!

Ледяная волна, знакомая и оттого еще более страшная, прокатилась по спине Дениса, сжала внутренности. Они действовали не с бюрократической медлительностью, а со скоростью удара гремучей змеи. Значит, Фламанд отдал приказ сразу, еще до их разговора, или у него была готовая сеть, реагирующая мгновенно.

— Сколько их? Где сейчас?

— Трое. Идут сюда. Я окольными путями, через огороды, напрямки… Они уже на слободку заворачивают, по главной улице идут. Сейчас будут.

Времени на размышления, на планы и на сомнения не осталось. Счет пошел на десятки ударов сердца. Бежать через дверь – значит напороться на них лоб в лоб в узком тупике слободки. Обороняться в избе – безнадежно, их задавят числом, а Дуняша окажется в самой гуще.

— Окно, – скомандовал Денис глухим, но твердым голосом. Он схватил свой узел, сунул за пазуху бумаги, перебросил через плечо скатанный в трубку плащ. – Через огород к реке. Павел, веди.

Он бросился к маленькому волоковому окошку, выходившему не на улицу, а в огород. Защелка сдалась не сразу, с громким, казавшимся ему оглушительным, скрежетом. Он распахнул створку. За окном лежала мокрая, черная земля, грядки с поникшей ботвой и дальше – частокол. А за ним – узкая протока, впадавшая в Двину. Дуняша, не теряя ни секунды, подбежала, ловко, по-девичьи подобрав подол, перекинула ногу через низкий подоконник и выскользнула наружу, приземлившись мягко, как кошка. За ней, кряхтя, протиснул свои могучие плечи Пашка. Денис бросил последний взгляд на свою убогую обитель: на опрокинутую миску, на догорающую лучину, на скатерть, которую Дуняша вышивала долгими вечерами. Сердце сжалось от острой, ничем не оправданной боли. Затем он и сам вылез в ледяную, пропитанную влагой ночь.

Они пробирались, пригибаясь, через огороды, используя в качестве укрытий покосившиеся плетни, поленницы дров, темные силуэты бань. Земля была скользкой, ноги вязли в грязи. Сзади, уже совсем близко, послышались грубые, незнакомые голоса, стук в дверь его избы, а затем громкий, злой окрик:

— Ломай, коли не отпирает!

Послышался удар плечом о древесину, треск. Они побежали быстрее, уже не скрываясь, пересекли узкую, темную улочку, нырнули в проход между амбарами и выскочили на низкий, илистый берег протоки. Здесь, в зарослях побуревшего, обледеневшего тростника, была привязана старая, видавшая виды плоскодонка Пашки – «бударка», как называли их поморы. Её борта были смолёными, но в нескольких местах проступала серая древесина, а на дне стояла мутная вода.

— Садись, садись скорее! – прошипел Пашка, судорожно развязывая сыромятный ремень, крепивший лодку к колу. Его пальцы плохо слушались. Он толкнул бударку от берега, но сам не сел в неё.

— Ты-то куда? – схватил его Денис за рукав. В темноте он видел лишь белки его широко раскрытых глаз. – Едем вместе! Втроем!