Книга Верой и Правдой, страница 70 – Александр Ольшанский

На рассвете, как только серый свет начал пробиваться сквозь щели рассохшихся досок сарая, они двинулись дальше, вглубь поморской земли, следуя скупым указаниям Пашки: «Идите на северо-восток, по солнцу. Увидите три высоких кедра на бугре – за ними тропа к тоне Фёдора Строгального. Скажите, от Павла Красина».

Они шли весь день. Мёрзлая поморская земля под ногами была плотной, упругой подушкой из мха, хвои и пожухлых кустиков. Воздух, резкий и чистый, пах прелой листвой, далёким дымом и неумолимо приближающейся зимой. Знакомый до боли архангельский дух солёного ветра и гниющей рыбы остался позади, сменившись иными, глубокими, древними запахами леса и камня. Дорог не было вовсе, лишь звериные тропы, петляющие между валунами, покрытыми толстыми шубами изумрудного мха, и чахлыми берёзами, давно сбросившими листву. Изредка попадались покосившиеся кресты на забытых могильниках или груды камней-сейдов, молчаливых свидетелей времён, когда по этим краям ходила ещё «лопь» – саамы. Дуняша шла легко, её крепкие девичьи ноги, привыкшие к холмам и кочкам, не спотыкались о корни. Денис же, моряк, чувствовал себя не совсем неуверенно на этой зыбкой, неровной почве; каждый шаг требовал внимания, отвлекая его от обзора местности.

К полудню они вышли к берегу узкой, стремительной протоки, связывающей цепочку небольших, тёмных озёр. И вот тогда, среди полного, казалось бы, безлюдья, они услышали стук – не птицы, а человека. Размеренный, твёрдый стук топора по дереву. За поворотом, на небольшой песчаной косе, открылась картина, остановившая их на мгновение. Трое мужчин с засученными по локоть рукавами, возились у борта вытащенной на берег ладьи. Это была не утлая рыбацкая посудина, а настоящий поморский карбас, с высоко загнутым носом и кормой, способный ходить по суровым водам Горла Белого моря. Один из мужиков, седой, с лицом, как дублённая на ветру и солёной воде кожа, тесал топором новую кокору – деталь набора. Двое других конопатили щели паклей, пропитанной смолой, терпкий запах которой нёсся по ветру. Рядом дымился небольшой костёр, над ним на треноге висел почерневший медный котелок.

— Люди добрые, – окликнул Денис, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но и не звучал властно.

Седой мужик поднял голову, не прекращая работы. Глаза его, узкие, пронзительные, как у кречета, оценивающе скользнули по ним обоим, задержавшись на грязном офицерском плаще Дениса и на испуганном, но твёрдом лице Дуняши.

— Добрыми небылицами сыт не будешь, – проговорил он хрипловатым голосом. – Со столбовой дороги, что ль? Иль с города?

— С Архангельска, – честно ответил Денис, делая шаг вперёд. – Мы к тоне Фёдора Строгального путь держим. От Павла Красина.

Имя подействовало. Топор замер в воздухе. Старик медленно выпрямился, положил инструмент на борт карбаса и, вытерев ладони о грубые порты, подошёл ближе.

— Пашка… – протянул он, и в голосе его появились ноты не то тревоги, не то понимания. – Так. Слыхал я, шуму в городе из-за него было. И про мичмана одного, што не наших кровей… Слыхал.

Он помолчал, снова оглядывая Дениса, но теперь уже взгляд его был иным – не враждебным, а изучающим, взвешивающим.

— Я и есть тот мичман, – тихо сказал Денис. – Денис Калмыков. А это – Евдокия, сестра Павла. Нам нужен кров. Ненадолго.