Книга Верой и Правдой, страница 73 – Александр Ольшанский

— Ну что, мичман-переодетый, будешь без дела киснуть? Или поможешь карбас ладить. Руки, небось, не из барских?

Работа затянула его с головой. Оказалось, что держать топор и струг, понимать направление волокон в древесине, чувствовать, как должна лечь новая кокора, чтобы держала наволок волны, – это не менее сложная и точная наука, чем навигация. Мускулы горели, мозоли натирались, но в этой усталости была какая-то здоровая, очищающая простота. Фёдор, наблюдая за его старательными, но неумелыми движениями, изредка бросал короткие замечания: «Не режь, а скобли!», «Держи под лад, против волокна!» – и постепенно Денис начал схватывать суть.

Дуняша же тем временем влилась в женский круг, который оказался не менее важным, чем мужские дела на берегу. Агриппина и две соседки, пришедшие «на огонёк», не терзали её расспросами, а приняли как свою. Они вместе чесали лён, пряли куделю.

Под мерный гул веретён Дуняша слушала просто разговоры, а поток живой, бесхитростной мудрости: какие травы собирать поздней осенью для заговора от лихорадки, как в полёте гаги узреть приближение шторма, как вышить на рубахе знак-оберег, чтобы свой мужик с моря вернулся. Это был целый мир. Глубокий и таинственный. Однажды, когда женщины разговорились о старине, о «карельских детях», что жили здесь до новгородцев и поморов, Агриппина, кивнув на Дуняшу, сказала:

— У тебя, дитятко, взгляд твёрдый, но в сердце тревога. Беда за тобой ходит. Вижу я.

— Есть такое, – тихо согласилась Дуняша.

— Нужен тебе корень, – решительно сказала старуха. – Не простой, а тот, что на каменных грядах растёт, между мхами. Ладанкой зовём. Собирать его надо на убывающей луне, с особыми словами. Он покой даёт и ясность уму. Я тебе место укажу.

И Дуняша, не удивляясь, приняла это. В её сознании, отточенном жизнью у моря, где суеверие и практический расчёт шли рука об руку, это не противоречило той тайной войне, в которую она ввязалась с Денисом. Это было ещё одно оружие, ещё один щит.

Вечером, сидя уже вдвоём на его половине за грубой холщовой занавеской, они наконец смогли поговорить. Денис рассказывал о карбасе, о том, как Фёдор показал ему ещё один древний способ вязать морской узел, который не разойдётся даже в шторм. Дуняша – о травах, о знаках на вышивке, которые, как она заметила, отдалённо напоминали некоторые завитушки в шифре Фламанда, только были проще.

— Здесь иначе думается, – тихо сказала она, глядя на огонёк лучины. – Там, в городе, всё как в тумане: враг невидимый, сети, опасность за каждым углом. А здесь… Здесь враг – это мороз да голод. Или шторм. Всё ясно. И бороться с этим можно – тёплой одеждой, запасом еды, ладно построенным судном.

— Ты права, – задумчиво ответил Денис. – Здесь другая правда. Но моя битва – не здесь. Мы можем отсидеться зиму, может, и две. Но тогда они могут победить. Их замысел… их «Делание», как говорил Фламанд… оно продолжится. Без нас.

Он помолчал, глядя на её лицо, озарённое дрожащим светом.

— Дуняша… Сегодня, когда я тесал кокору, я думал… О нас. О будущем.

Она подняла на него свои лучисто-синие глаза. Улыбнулась.

— И к каким же мыслям ты пришёл?

— К тем, что бежать и прятаться – это не путь. Это – остановка. У меня есть долг. Перед государем, перед службой… Но теперь есть долг и перед тобой. И… – Он запнулся, впервые произнося это вслух. – И перед тем, кто, возможно, уже скоро будет с нами.