Книга Верой и Правдой, страница 74 – Александр Ольшанский

Дуняша замерла. Потом медленно, как бы не веря своим ушам, положила руку ему на рукав.

— Ты… ты догадался?

— Догадался, – он накрыл её руку своей. – По глазам твоим. По усталости непривычной. Сколько срок уже?

— Три месяца. Четвёртый уже, – прошептала она, и в её голосе смешались страх и странная, торжественная радость. – Я боялась сказать, пока опасность была…

— Больше не бойся, – твёрдо сказал Денис. Его голос приобрёл новую, незнакомую прежде основательность. – Это меняет всё. Теперь я воюю не только за честь мундира. Я воюю за наше будущее. За его будущее. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Но чтобы победить, мне нужен план. И помощь. Помощь вот этой земли, этих людей. Фёдор не просто старик-помор. Он – голос и уши здешних мест, всего берега. Через него можно узнать всё, что идёт через Архангельск и округу, не появляясь там.

В его голове, отдохнувшей от постоянного страха и напряжения, начали складываться контуры новой стратегии. Он не мог больше быть пешкой и объектом охоты. Он должен был стать кем-то другим. Частью этого мира. А для этого нужно было заслужить доверие делом.

— Завтра, – сказал он, – я попрошу Фёдора взять меня с собой на озеро, ставить сети. Нужно учиться. Нужно стать своим.

Дуняша кивнула, и в её взгляде он увидел не просто согласие, а стальную волю. Она теперь была не только его женщиной, ждущей спасения. Она была его союзником, его тылом. И вместе они должны стать крепостью, которую с наскока не возьмёшь.

В ту ночь Денис впервые за многие недели уснул не чутким, прерывистым сном загнанного зверя, а глубоким, тяжёлым сном уставшего за день работника. За стеной, в женской половине, Агриппина, положив руку на лоб дремавшей Дуняши, что-то тихо прошептала – старые, полузабытые слова, заговор на добрый час и будущие лёгкие роды. Мир тони, древний и неторопливый, принял их, укрыл от бурь большого мира. Но тишина эта была обманчива. Она была лишь паузой, за которой последует нечто новое и решительное. И Денис, даже во сне, чувствовал это. Его рука, привыкшая сжимать рукоять кортика, теперь лежала расслабленно, но готова была в любой миг снова схватиться за оружие. Его битва была отложена, но не окончена.

…У возлюбленной косы песчаные.

Вплетены в них кувшинки вощёные

и запутались травы росяные,

и колосья лучистые есть.

У возлюбленной песни раздольные.

В них поля и дороги окольные,

переливы церквей колокольные.

И печали, которых не счесть.

А. Ольшанский. Тайна. Млечный круг,1997

Три недели на тоне Фёдора Строгального текли иной мерой, нежели городское время. Они не делились на дни, а сменялись ритмами, заданными самой природой: от предрассветного сизого света, когда Агриппина растапливала печь, до густых фиолетовых сумерек, опускавшихся на лес и озеро. Денис, обряженный в поношенный зипун и порты покойного сына Фёдора, постепенно становился «Денисом-работником», молчаливым, но старательным помощником старика. Он научился не просто держать топор, а чувствовать, как сталь входит в древесные волокна, различать на слух пощёлкивание волокон в правильно сплетённых снастях и предсказывать погоду по низким, плотным облакам, ползущим с моря – по «солонинам», как называл их Фёдор.

Однажды, возвращаясь с проверки верш на озере, они застали у избы незнакомца. Не городского щеголя, а такого же помора – в коротком тулупе, подпоясанном ремнём, и в высокой шапке-грешневике. У него была небольшая, заиндевевшая нарта, запряжённая парой выносливых оленей. Фёдор, увидев гостя, не удивился, а лишь кивнул, как ожидаемому человеку.