Книга Верой и Правдой, страница 71 – Александр Ольшанский

— Фёдор Строгальный – это я, – отозвался старик. – А тоня моя – вон там, за мысом. – Он кивнул в сторону, где из-за сосен виднелся дымок более основательный, чем от их костерка. – Кров дам. Хлеб дам. А вот ответ дай: за тобой идут? И за девицей этой?

— Идут, – без утайки признался Денис. – Люди в кафтанах, не здешние. Им нужен я.

— И за ней тоже? Она зачем здесь? – ткнул Фёдор пальцем с кривым, пожелтевшим ногтем в сторону Дуняши.

— Затем, что она со мной. Чтобы через неё меня не взять.

Фёдор что-то негромко, с присвистом, выговорил себе под нос, глядя на воду. Потом плюнул.

— Ладно. Раз Пашка заслал – значит, свои. У нас на тонях свои законы: чужой беде не рады, но и со двора не гонят, коли человек в лихе. Пойдём. Только смотри – ни шуму, ни лишних глаз. Ты, мичман, на море ходишь?

— Хожу, – кивнул Денис.

— Ну, хоть это к твоей пользе. А то рукам нашим, поморским, городские да барские замашки – что козе балалайка. Пойдём, говорю.

Тоня Фёдора Аникича оказалась не избушкой, а небольшим, но крепким подворьем: низкая, приземистая изба-пятистенок из мощных, почерневших от времени брёвен, приземистая банька по-чёрному, сарай для снастей и неводов, да небольшой загон для оленя. Всё было сложено основательно, без суеты, с расчётом пережить любую пургу и морозы. Стояло подворье на самом берегу длинного, узкого озера, вода в котором даже в этот пасмурный день отливала глубоким, свинцово-синим цветом. За озером стояла стена нетронутого, векового леса – «урмана», как назвал его Фёдор. Тишина стояла такая, что звенело в ушах, нарушаемая лишь криком пролетающей гагары да плеском рыбы у берега.

Хозяйкой избы оказалась Агриппина, жена Фёдора, женщина лет пятидесяти, сухая, быстрая, с лицом, испещрённым морщинами, но с удивительно ясными, светлыми глазами. Узнав, в чём дело, она не ахнула, не запричитала, а лишь кивнула, будто приняла на хранение ещё один мешок соли или вяленой рыбы.

— Место есть, – коротко сказала она. – В горнице, за занавеской. Девицу ко мне, в женскую половину, на печь – греться. Ишь, вона. Продрогла вся.

Дуняша, смущённая, но благодарная, молча последовала за ней. Денис же остался с Фёдором на улице. Старик взял два обрубка дерева, дал один Денису, и они сели на завалинке, под низко нависавшим свесом кровли.

— Теперь говори, да не тая, – начал Фёдор, доставая из-за пазухи кисет с махоркой. – Какое такое дело за тобой, что из города гонят? Пашка в чести у нас был, работяга хоть куда, но горяч. Не из-за него влип ли?

Денис, чувствуя в этом человеке не просто хозяина их временного приюта, но и потенциального союзника, решился на частичную правду. Он рассказал не про заговор, а про то, что нажил врагов среди сильных людей в Архангельске – купцов, что связаны с иноземцами, из-за своей принципиальности в службе. Что его оклеветали, хотели упечь, и Пашка заступился, из-за чего теперь и сам в беде.

— Купцы… поди, Еремеевы да компания, – хмыкнул Фёдор, выпуская струйку едкого дыма. – Пётр-государь им путь открыл, а они, гады, как падаль на рану, набросились. Корабли наши по их милости на заграничные гвозди собирают. Лес губят лучший – мачтовый! В Кеми, на Выге, знаешь, какие боры стояли? Как свечки! Теперь пни одни. В Архангельск гонят, а оттуда – к немцам и англичанам. Чтоб им пусто было. Так ты им, значит, поперёк горла встал?