Книга Верой и Правдой, страница 72 – Александр Ольшанский

— Встал, – подтвердил Денис.

— Ну, раз так… – Фёдор задумался. – Прятать тебя – дело нехитрое. Тут, на тонях, верст на двести кругом – ни начальства, ни писарей. Одни свои. Но долго ли просидишь? Мужик ты молодой, дело, видать, у тебя есть. Отсиживаться – не твой путь, читаю я по глазам.

— Мой путь – назад, в город, – твёрдо сказал Денис. – Но не с пустыми руками. Чтобы врага бить, нужно знать, куда и с какой силой ударить. Я слеп сейчас.

Фёдор Аникич внимательно посмотрел на него, потом встал.

— Ладно. Первым делом – облик смени. Одежду. Вид у тебя хоть и замаранный, но всё барский, офицерский. Агриппина! – крикнул он в сенцы. – Достань-ка одёжу покойного Микитки. Ростом в него мичман.

Изба внутри поразила Дениса своей строгой, ладной уютностью и чистотой. Полы были тщательно выскоблены с песком, стены – тёмные от времени и дыма, но без паутины. В красном углу – литые медные складни и вырезанный из дерева голубь – символ Святого Духа. Пахло хлебом, сушёным иван-чаем и дымком от печи-каменки, которая занимала добрую четверть горницы. Агриппина, достав из большого сундука поношенный, но добротный зипун из грубого домотканого сукна и простые порты, подала их Денису.

— Снимай свой мундир-то, спрячем. В нём тебя за версту видать.

Переодевшись, Денис почувствовал себя иным – не мичманом, а таким же простым человеком, как эти люди на своей суровой земле. Одежда пахла дымом и полынью. Дуняша, уже отогревшаяся на печи, смотрела на него, на её лице промелькнуло что-то вроде улыбки.

Вечером они сидели за общим столом, ели уху из только что пойманной озёрной щуки с ячневой крупой, заедая толстыми ломтями чёрного, кисловатого хлеба. Фёдор, слегка разморившись после еды, разговорился.

— Ты, мичман, про море, поди, всё знаешь? По картам ходишь, по секстану?

— Учился в Англии штурманскому делу, – осторожно подтвердил Денис.

— В Англии! – Фёдор свистнул. – Дело. А по звёздам нашим, по приметам, по течению в Горле – сладишь?

— Нет, – честно признался Денис. – Этому не учили.

— Вот то-то и оно, – покачал головой старик. – Наука наукой, а без нашей, поморской, сметки в Белом море – как слепой щенок. Вон, – он кивнул на стену, где висела странная, на первый взгляд, доска с нарезками и зарубками. – Это мне вместо книг. По ней и сроки хода рыбы знаю, и погоду на неделю вперёд, и когда в Кандалакшскую губу за треской идти. Ты думаешь, Пётр-государь флот свой откуда строил? Из наших лесов – мачты, а из наших же голов – первые капитаны. Поморы ещё при батюшке его, Алексее Михайловиче, на стругах в Соловки ходили, а то и дальше, на Грумант, в Шпицберген. Мы море как поле пашем, из поколения в поколение. А ноне… ноне всё на заморский лад.

В его голосе прозвучала не злоба, а глубокая, усталая горечь человека, который видит, как привычный, выверенный веками мир уходит, сменяясь чем-то новым, шумным и непонятным. Денис слушал, и ему открывалась другая Россия – не петербургская, с её ассамблеями и указами, и не архангельская, с её конторами и кабаками, а тихая, могучая, живущая по своим незыблемым законам, дарованным не царём, а самой природой. И эта Россия, он чувствовал, могла стать для него не только укрытием, но и опорой.

На следующий день, когда Денис вышел на утренний воздух, его ждал Фёдор Аникич с топором в руках.