Книга Верой и Правдой, страница 67 – Александр Ольшанский

Он вкратце, сбивчиво, задыхаясь, передал ей суть разговора с Фламандом: о браслете как о зеркале души, о «Делании», о России как о сырой материи. Он, как и прежде опустил самые откровенные, леденящие душу угрозы, стараясь смягчить формулировки. И, конечно, умолчал про ужасную смерть Клима Назарова.

Но девушка была не просто умна – она была крестьянкой, выросшей в мире, где за каждым словом читается истинный смысл, а за угрозой – реальная расправа. Она поняла все без лишних слов, прочитав правду в его потухших, полных отчаяния глазах.

— Они придут за мной, – не спросила, а констатировала она тихо. Страха в её голосе не было. Была сосредоточенная, почти хозяйственная ясность, с которой она встречала любую беду: пожар, падеж скота, надвигающийся шторм. – Чтобы тебя сломать.

— Да. Или просто убрать, как помеху. Сопротивляться не буду, если они приставят к твоему виску пистоль. Я не могу этого допустить. Я не переживу, если из-за моей службы, из-за этой проклятой игры, с тобой… – он не смог договорить, сжал кулаки, и ногти впились в ладони.

Она молча, без лишних вопросов, кивнула, повернулась и начала действовать. Неспешно, но с убийственной методичностью. Она достала из-под лавки старый, потертый холщовый узел, развязала его и начала складывать вещи, которые уже давно перекочевали в этот дом: свою пару простых сорочек и сарафанов, теплую душегрейку, шерстяные носки, завернутые в тряпицу ломти черного хлеба и кусок сала. Всё это она делала спокойно, как собираясь в дальнюю дорогу на праздник. Денис в это время лихорадочно, почти физически ощущая приближение опасности, метался по горнице, собирая свое: бумаги, спрятанные в ларчик, кошель с жалованьем и скудными сбережениями, свой парадный морской кортик, завернутый в тряпье. Разум его работал с бешеной скоростью, натыкаясь на тупики. Как уехать? Приказ о переводе или командировке мог идти из Петербурга неделями, если не месяцами. Бежать самовольно, дезертировать с поста – это означало подписать себе настоящий приговор, превратиться в беглого преступника, которого любой стрелец или солдат имеет право задержать и представить куда следует. Корабль? Его судно стояло у причала, но ночью без приказа и вахтенного журнала сойти с рейда было невозможно.

Внезапно в дверь постучали. Три отрывистых, нервных, требовательных удара, словно кто-то бил в дверь не костяшками, а рукоятью ножа. Оба замерли на месте. В горнице повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей лучины в светце. Дуняша медленно отнесла узел в самый темный угол, за печь. Денис жестом приказал ей не двигаться, а сам, сглотнув ком в горле, бесшумно обнажил шпагу. Лезвие с тусклым синеватым отливом холодно блеснуло в полумраке. Он подошел к двери, прислушался.

Снаружи слышалось тяжелое, прерывистое дыхание. Денис приоткрыл дверь на петле из сыромятного ремня, оставив щель в палец шириной.

На пороге, озираясь через плечо и тяжело дыша, словно пробежал версту без остановки, стоял Пашка. Его широкое, простодушное лицо было не красным от усилия, а землисто-серым, как у покойника. Капли дождя или пота стекали со лба, смешиваясь с грязью.

— Денис Спиридоныч! – он прошептал хрипло, вжимаясь в косяк, будто пытаясь стать уже. – Беда, я тебе говорю! За тобой гонцы!