Книга Верой и Правдой, страница 58 – Александр Ольшанский

Денис Калмыков, облаченный в свой единственный парадный мундир мичмана, хоть и поношенный на локтях, но тщательно вычищенный, с застегнутыми на все пуговицы обшлагами, приближался к трапу. Шпага с простой латунной гардой неловко била его по ноге, но он чувствовал себя не просто безоружным, а нагим, будто шел на дознание в Тайную канцелярию. Холодный пот стекал по спине под грубой шерстью камзола. Он оглянулся на берег. На фоне потемневших деревянных амбаров и мачт вмерзших в лед судов он различил маленькую, закутанную в темный платок фигурку. Дуняша. Она стояла неподвижно, как часовой, у скопища бочек со смолой. Его сердце сжалось. Он дал ей знак рукой, понятный только им двоим – «жди». Она едва заметно кивнула.

У трапа, на крошечном деревянном помосте, стоял британский морской пехотинец в алой куртке и высокой медвежьей шапке. Его рука привычным жестом легла на приклад мушкета со штыком.

— Стой! Назови себя и свою цель! – прозвучало на ломаном, гортанном русском.

Денис остановился, выпрямил плечи. Он ответил на беглом, чистом английском, каким овладел во время обучения в Англии:

— Мичман Российского Императорского флота Денис Калмыков. Прошу допуска на борт для приватной беседы с господином Робертом ван Дейком, известным также как Фламанд. Дело касается личных вопросов, связанных с его пребыванием у нас.

Часовой, молодой румяный парень с удивлением вытаращил глаза, услышав родную речь из уст «московита». Он что-то быстро пробормотал стоявшему рядом матросу в синей куртке и широких клешах. Тот, бросив на Дениса оценивающий, недружелюбный взгляд, скрылся в темном прямоугольнике открытого пушечного порта, служившего здесь входом. Прошло несколько томительных минут. Денис слышал скрип такелажа, крики чаек, доносившийся с берега гул голосов. Он чувствовал на себе тяжелый, неотрывный взгляд часового. Наконец матрос вернулся и, не говоря ни слова, кивком пригласил следовать за собой.

Его провели по узкому, слабо освещенному проходу, пропахшему смолой, сыростью, кислым запахом матросской похлебки и табаком. Они миновали батарейную палубу, где в полумраке выстроились в ряд длинные черные дула карронад, похожие на спящих гадюк, и поднялись по крутой траповой лестнице в кормовую часть. Наконец матрос остановился у низкой, обитой простым сукном двери, постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул её.

Каюта была невелика, но поражала воображение. Она походила не на жилище моряка, а на кабинет оккультного философа, перенесенный сюда каким-то волшебством. Полки, вделанные в шпангоуты, ломились от книг в кожаных и пергаментных переплетах, свитков, запечатанных сургучом. На небольшом столе, привинченном к полу, стояли изящные весы, несколько стеклянных реторт и колб причудливой формы были надежно закреплены в специальных коробах. Здесь же был медный микроскоп и прибор, отдаленно напоминающий астролябию. В углу дымилась небольшая курильница, источая густой, сладковатый и терпкий аромат – смесь ладана, сандала и какого-то незнакомого благовония. Воздух был спёртым и сложным: старость пергамента, металлический привкус химических реактивов, пыль, дорогой табак и эта странная, навязчивая сладость.

За столом, под зеленым абажуром масляной лампы, отбрасывавшим мертвенный свет на бумаги, сидел Роберт ван Дейк. Он был таким, каким Денис запомнил его во время их первого знакомства в английском пабе – худощавым, с аскетичными, резкими чертами лица, высоким лбом мыслителя и тонкими, почти бескровными губами. Но теперь, вблизи, впечатление усугублялось. Его глаза, холодного серо-стального цвета, смотрели не просто с отсутствием тепла – они казались лишенными самой человеческой основы, будто они видели перед собой не живого человека, а интересный, но малозначительный экспериментальный образец.