Книга Верой и Правдой, страница 49 – Александр Ольшанский

— А мы с тобой кто? – спросила она прямо, без обиняков.

Он промолчал, не находя честного ответа. Он хотел сказать «пешки», но слово застряло в горле. Царь назвал его пешкой, которая должна действовать. Но она? Она не была в игре. Он её втянул. Или она сама вошла в эту опасную игру?

— Я сегодня, – продолжила она, словно и не ожидала ответа, – когда в порт с коробом ходила, видела твоего англичанина. Он с того фрегата сошел, по сходням, не торопясь. В длинном черном плаще, до пят, и в такой же черной, не нашей, шляпе с полями. Лицо у него… как из воска слепленное. Худое, белое, щеки впалые. А глаза… Глаза смотрели на всех вокруг – на грузчиков, на матросов, на приказчиков – будто на букашек под лупой. Ни гнева, ни любопытства. Пустота. И шел он по причалу такой важный, неторопливый, будто земля под ногами сама ему путь расстилает, и никто слова поперек сказать не смеет. У меня, признаться, мороз по коже прошел. Такого взгляда я отроду не видывала.

Денис сглотнул. Образ Фламанда встал перед его внутренним взором во всей своей холодной, отстраненной, интеллектуальной красе. Он вспомнил те же самые глаза в полутьме оксфордского паба, тот же тонкий, насмешливый изгиб губ. Он всегда чувствовал себя рядом с ним учеником, прилежным, но глупым щенком, которого снисходительно терпят.

— Он и в Англии таким был, – проговорил Денис в темноту. – Всегда на два шага впереди тебя. Всегда знает то, чего ты не знаешь. И смотрит на тебя так, будто уже прочел твои мысли и нашел их смешными.

— А ты его боишься? – снова спросила Дуняша, и в её голосе не было ничего, кроме простого любопытства.

Странный, почти неуместный вопрос. Денис задумался, отгоняя первый, инстинктивный ответ. Боялся ли он Роберта Фламанда? Не как человека с кулаками или кинжалом, а как явление, как воплощение той самой холодной, бездушной силы, что стояла за всем этим?

— Нет, – наконец сказал он, и с удивлением понял, что это правда. – Я боюсь не его лично. Я боюсь той паутины, что он здесь, в России, плетет. Паутины из денег, из влияния, из предательства. Я боюсь, что не смогу её распутать, что не хватит ума или сил. И… – он было осёкся, но слова уже невозможно было остановить, – …и я ужасно боюсь за тебя. Что из-за меня, из-за моей истории, с тобой случится беда.

Он не планировал говорить этого вслух. Признавать эту слабость. Но в темноте, под прикрытием ночи и в присутствии этого единственного человека, перед которым он просто не мог кривить душой.

Дуняша ничего не ответила. Она лишь медленно подняла руку и положила свою ладонь ему на лоб, как делала это в дни его горячки. Её прикосновение было прохладным, но невероятно твердым и спокойным.

— Я не хрупкая, – произнесла она тихо, но так, что каждое слово звучало, как клятва. – Я поморская деваха. Род наш с морем воюет каждый день. А оно, море-то, оно пострашнее и похитрее твоего англичанина будет. Оно и лаской может убить, и яростью сокрушить. Мы с ним наравне. И потом… – она запнулась, и в её всегда уверенном голосе прозвучала редкая, смущённость, – …и потом, ты же теперь не один. Не один во всем этом.

Он резко повернулся к ней, и в скупом свете углей их взгляды встретились, сцепились в темноте. Он рассматривал её лицо, озаренное неверным, танцующим алым светом, видел высокие скулы, прямой нос, широко расставленные глаза. И в этих глазах, таких ясных и глубоких, не было ни капли девичьего испуга, ни женской хитрости или расчета. Была только тихая, несокрушимая, как скала, уверенность в своей правоте и в нем.