Книга Верой и Правдой, страница 47 – Александр Ольшанский

Денис сидел, тревожно разглядывая тлеющие угли в печи, и чувствовал, как пазл в его голове начинает складываться в единую, пугающую, почти невероятную картину. Но эта ясность не приносила облегчения, лишь леденящий ужас от осознания масштаба сил, противостоящих ему. Он посмотрел на Дуняшу, на её простое, открытое лицо, озаренное огнем, и сердце его сжалось от острого, пронзительного страха за неё. Он, сам того до конца не желая, вовлек и её в эту смертельно опасную историю. И теперь отступать было поздно не только для него.

— Дуня, слушай, – сказал он ей тихо, но очень четко, беря её руки в свои. Её пальцы были холодными. – То, что я сейчас скажу, ты должна держать за семью печатями. Я не просто мичман, которого оклеветали и потом помиловали. Мне… сам государь Петр Алексеевич дал тайное поручение. Раскрыть заговор. И теперь я начинаю понимать… он гораздо шире и страшнее, чем я мог подумать. Это не просто интрига, это измена. На самом верху.

Она не испугалась. Не отпрянула. Ее глаза лишь стали более внимательными, глубокими, в них читалось не женское любопытство, а суровая готовность разделить тяжкое бремя.

— Что же ты задумал теперь? – спросила она так же тихо.

— Нужно выйти на того, кто здесь, в Архангельске, связной у Фламанда. На того, кто передает ему эти письма и принимает его распоряжения. И узнать, что в этих письмах. Это единственный шанс добраться до сути. Но делать это нужно так, чтобы ни единая тень подозрения не пала на нас. Иначе… – он не договорил, но она поняла.

Девушка молча кивнула. В этом простом движении была вся её безграничная преданность, воля и готовность к действию. В ту ночь Денис долго не мог уснуть. Он лежал, слушая её ровное, спокойное дыхание на полатях, и смотрел в темноту, где потолочные балки терялись в черноте. Он думал о том, что его спокойная, обретенная с таким трудом жизнь в этой старой избе, наполненная простыми звуками и запахами, теплом печи и её тихим присутствием, была, возможно, последним островком спокойствия перед надвигающейся бурей. Бурей, в центре которой оказался он, бывший слуга, калмык, пешка, которую царь передвинул на опасную клетку. И глядя на смутный силуэт спящей Дуняши, он поклялся себе, что сделает всё, что в человеческих силах, чтобы защитить этот хрупкий островок. Даже если ради этого придется снова заглянуть в бездну и шагнуть навстречу смерти.

Ночь на Архангельск опустилась тяжелая, безлунная, налившаяся до краев сырой, соленой темнотой. Город, всегда шумный, казалось, наконец, устал и провалился в сон, нарушаемый лишь редкими окриками ночных сторожей да отдаленным скрипом флюгеров на церквях. В избушке на окраине слободки царила глубокая, умиротворяющая тишина. Её нарушало лишь редкое, ленивое потрескивание догорающих в печи углей да монотонный, гипнотический стук капель с карниза – подтаявшего за день снега. Воздух был теплым, спертым, пропахшим дымом, сушеными травами и запахом свежего хлеба, испеченного Дуняшей на завтра.

Денис лежал на своей жесткой койке, укрытый старым овчинным тулупом, но сон по-прежнему бежал от него, как предатель. Калмыков лежал на спине, уставившись в непроглядную черноту под потолком, и в ушах у него всё ещё звучал тихий, ровный, бесконечно уверенный голос Дуняши, рассказывавший о письмах с важными сургучными печатями. И голос Пашки, рассказывающего о страшной участи монаха Варлаама. Каждое слово ложилось в его сознании тяжёлым, холодным камнем, словно выкладывая мрачную мозаику заговора.