Книга Верой и Правдой, страница 44 – Александр Ольшанский

Да, дальше всё так и было, как он рассказывал годы спустя Ломоносову. Калмыкова свалила горячка. Он мысленно уже прощался с жизнью…

Но его дверь, пропустив в избу облако колючего морозного воздуха и скупой белый свет зимнего утра, отворилась. В проеме, отряхивая с валенок снег, стояла девушка. Евдокия Красина, Дуняша стала его ангелом-хранителем. Она теперь часто сидела у печи, на низкой скамье. Ее рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, отсвечивали в огненном отблеске пламени, а лицо, озаренное этим теплым светом, было спокойно и безмятежно. Между ними царило тихое, доверительное молчание, которое было для Дениса важнее любых слов.

Время в Архангельске текло по иному руслу, чем в шумной, строящейся столице. Здесь ритм жизни задавали не царские указы, а морские приливы, смена ветров и сезоны навигации. Порт жил своей собственной, шумной, не умолкающей даже ночью жизнью. Под гулкую, басовитую песню ветра в снастях стоящих на рейде судов, под скрип бесконечных лебедок, под крики ночных сторожей, обходивших с фонарями пакгаузы и амбары, здесь всегда что-то происходило. Ночью приходили и уходили рыбачьи баркасы, шныряли по Двине темные, бесшумные лодки контрабандистов, в кабаках «У тоскующего кита» и «У разбитого якоря» кипели свои, пьяные и кровавые, разборки. Но для Дениса Калмыкова эта вечная, хаотичная суета обрела новый, скрытый, напряженный смысл. Он смотрел на мир иначе. Каждый прибывающий из-за моря корабль, каждый новый, незнакомый человек, появлявшийся в портовой сутолоке, мог быть связан невидимой нитью с той страшной тайной, что тяготела над ним дамокловым мечом и заставляла его выполнять тайную волю царя.

После ночного визита Варлаама прошло несколько недель, наполненных напряженным ожиданием. Воздух в порту, казалось, сгустился от предчувствия. Наконец утром, когда низкое, серое небо едва начало светлеть на востоке, с валового маяка донесся протяжный, тревожный гудок – сигнал о приближении судна с моря. Вскоре на горизонте, разрезая свинцовую гладь Двинской губы, показался силуэт. Он рос, приобретая четкие очертания: стройный, трехмачтовый фрегат с острым, как клинок, носом и высокой кормой. На его гафеле трепетал знакомый Денису по годам учебы в Англии красный флаг с прямым синим крестом – флаг Британского королевского флота. Это был «Сайрен». Белоснежные паруса, туго натянутые попутным норд-вестом, ярко выделялись на фоне хмурого неба, а на фок-мачте уже взвился сигнальный флаг – серия цветных вымпелов, запрашивавших лоцмана для проводки в гавань.

По Архангельскому порту пробежала волна деловитого ажиотажа. Прибытие военного судна ведущей морской державы всегда было событием, сулившим как официальные визиты, так и неофициальную торговлю, обмен новостями и, конечно, шпионаж в обе стороны. Служащие портовой канцелярии в форменных кафтанах появились на причале, ожидая капитанского рапорта. Таможенные чиновники, поправляя треуголки, степенно направлялись к Соборному причалу, где обычно швартовались иностранные военные корабли. Толпа зевак – матросы с других судов, грузчики, мелкие торговцы – собиралась на набережной, лениво обсуждая тоннаж, вооружение и возможный груз фрегата.

Денис стоял в тени высокого пакгауза для хранения пеньки, втиснувшись между двумя бочками со смолой. Отсюда, сквозь частокол мачт стоящих у причала купеческих флейтов и галиотов, был отлично виден фарватер и приближающийся корабль. Калмыков старался быть невидимкой, еще одним любопытным лицом в толпе, но все его существо было напряжено до предела. Сердце колотилось с непривычной частотой, а ладони стали влажными. Где-то там, за высоким фальшбортом, за блестящими от соленых брызг медными пушками, возможно, находился человек, чей подарок стал для него пропуском в ад, и чье имя было ключом ко всему этому кошмару. Роберт Фламанд. Денис почти физически чувствовал его приближение, словно холодное и острое лезвие ножа к горлу.