Книга Верой и Правдой, страница 95 – Александр Ольшанский

— В такую погоду и в трёх шагах от дома сгинуть можно, – сказала Агриппина, спускаясь вниз. – Никуда ты не поедешь. Придётся принимать самим.

— Но я… я не знаю как! – в голосе Дениса прозвучала настоящая, животная паника. Он был мичманом, он командовал людьми под огнём, он учился драться при абордажах и выжил в застенке Тайной канцелярии. Но перед этой задачей – принять роды у любимой женщины – он чувствовал себя абсолютно беспомощным, мальчишкой.

— А я знаю, – просто сказала Агриппина. Она уже деловито растапливала печь посильнее, ставила на огонь большой медный таз с водой. – Принимала своих детей, принимала у соседок. Бабка Марья, повитуха, меня молодую учила. Не боги горшки обжигают. Ты, мичман, будь мне помощником. А ты, касатка, – терпи и слушайся. Первородка всегда дольше мучается. Время есть.

Её спокойствие, хозяйственная, лишённая всякой сентиментальности уверенность, подействовали на Дениса как ушат ледяной воды. Паника отступила, уступив место сосредоточенному, почти боевому напряжению всех сил. Он стал почти таким же, каким был на капитанском мостике в шторм: холодный разум, точные действия.

Агриппина распоряжалась чётко:

— Принеси чистое полотно – вот то, что для портянок. Разорви на большие лоскуты. Дай сюда тот остро отточенный нож, что в сенях висит. Протри его вон из той баночки, что на полке. И кипятку, больше кипятку!

Денис выполнял приказы, двигаясь как заведённый. Дуняшу тем временем Агриппина уложила на широкую лавку у самой печи, подстелив под неё овчинный тулуп и чистые холстины. Раздела до сорочки. Руки её, старые, узловатые от работы, были на удивление мягкими и уверенными.

— Вот так, дитятко, вот так… Дыши глубже, не зажимайся. Кричи, если больно – не стесняйся, чужих тут нет.

Схватки учащались. Прошёл час, другой. Время потеряло свой привычный ход, распалось на отрезки между приступами боли, которые становились всё продолжительнее и невыносимее. Дуняша, обычно такая сдержанная и сильная, стонала, впиваясь пальцами в древесину лавки. Пот заливал её лицо, волосы прилипли ко лбу и вискам. Денис, стоя на коленях у изголовья, вытирал ей лоб и губы мокрой тряпицей, твердил что-то бессвязное, ободряющее, не слыша своих слов.

Агриппина между тем вела своё молчаливое наблюдение. Она смотрела, щупала живот, прислушивалась. И лицо её постепенно становилось всё серьёзнее.

— Что? – спросил Денис, ловя её взгляд.

— Ребёнок лежит не совсем ловко, – тихо, чтобы не слышала Дуняша, сказала старуха. – Головкой вниз, да, но личиком не туда повёрнут. Ручкой, видать, упёрся. Из-за этого и мука затяжная. Так бывает с первенцами, особенно если мать в страхе иль в тревоге вынашивала.

— Что делать? – голос Дениса сорвался на шёпот.

— Делать то, что можем. Помогать ей тужиться в нужное время. И ждать. Иногда ребёнок сам поворачивается в последний момент. А если нет… – Она не договорила, но Денис всё понял. В его памяти всплыли страшные байки, ходившие среди матросов: о родах, длящихся сутками, о мёртворождённых младенцах, о женщинах, не переживших эту пытку.

Внезапно он вспомнил Фламанда. Его холодные, уверенные слова о том, что Россия – это «первоматерия» в его алхимическом тигле. Что рождение нового порядка требует жертв и страданий. Ирония судьбы была чудовищной: в эту минуту, в этой тёплой, пропахшей дымом и болью избе, тоже происходило рождение. Тяжёлое, мучительное, на грани жизни и смерти. И он, Денис, был не наблюдателем, не «катализатором», а активным, страдающим участником процесса. Он понял разницу между безумным экспериментом над целой страной и простым, животным чудом появления на свет нового человека. Первое было игрой в Бога. Второе – настоящим таинством, в котором не было места холодному расчёту.