Книга Верой и Правдой, страница 97 – Александр Ольшанский

Когда он вернулся, Агриппина уже справилась с последом. Всё было чисто, Дуняша, переодетая в свежую сорочку, лежала под тёплым одеялом, прижимая к себе уснувшего младенца. Сама старуха возилась у печи, готовя что-то в горшке.

— Ну, вот, слава Богу, – сказала она, увидев Дениса. – Обошлось. Мать жива, дитя живо. Теперь имя нужно давать. Как думаете?

Денис и Дуняша переглянулись. Они говорили об этом раньше, но всё казалось абстрактным, далёким. Теперь имя стало насущной необходимостью.

— Алексей, – тихо, но чётко сказала Дуняша. – Пусть будет Алексей.

Денис кивнул. Они обсуждали это. Алексей – в память об отце Дуняши, не вернувшемся из плаванья. И – со сложным, невысказанным вслух намёком на царевича Алексея Петровича, чья трагическая судьба где-то в глубине, как тёмная река, возможно, протекала под всей этой историей. Называя сына так, они словно бросали вызов самой судьбе, утверждая, что их Алексей будет жить иначе – не разрываемый противоречиями, а цельный, сильный, защищённый родительской любовью.

— Алексей… Лёшенька… – прошептала Дуняша, целуя макушку младенца. – Доброе, светлое имя.

Агриппина одобрительно хмыкнула.

— Алексей – человек Божий. Крепкое имя. Ну, а теперь, мичман, – она повернулась к Денису, и в её глазах засветилась какая-то особая, знающая улыбка, – поздравляю с наследником. Мужиком в доме стал. Теперь у тебя не только долг перед государем, но и перед вот этой малой крохой.

Незатейливые её слова попали в самую точку. Денис снова посмотрел на сына. На этого крошечного, беспомощного человека, который теперь навсегда будет частью его жизни, его крови, его ответственности. И в душе что-то окончательно и бесповоротно встало на своё место.

Он подошёл к лавке, опустился на колени, положил свою большую руку поверх руки Дуняши, обнимавшей сына. Малыш во сне пошевелился, сморщил носик.

— Клянусь, – заговорил Денис тихо, но так, что каждое слово, казалось, было высечено в граните. – Клянусь тебе, Евдокиюшка, и тебе, сын мой Алексей. Я не дам никому вас тронуть. Огорожу от угроз. Не для чина и не из страха. А для вас. Чтобы ты, сын, рос в мире, а не в хаосе. Я буду вашим щитом. А если надо, то и мечом. До конца.

Он говорил не как офицер, дающий присягу государю, а как отец, берущий на себя первейшую и священнейшую обязанность – защиту своей семьи. И в этой клятве была такая мощь и такая простота, что Дуняша снова заплакала, а Агриппина, отворачиваясь к печи, вздохнула. А за окном продолжала бушевать пурга. Теперь её вой казался шумом огромного, холодного мира, от которого они спаслись в своей маленькой, но нерушимой крепости.

Для беглецов почти год скрывавшихся на отдалённой поморской, долгое хмурое ненастье в этих краях, стало своеобразной защитой. Оно делало их убежище ещё более неприметным, а перемещения по окрестным лесам – почти невидимыми.

Именно в это время вялой, бесплодной работы Калмыкова и настиг связной. Это произошло на третий день затяжного дождя. Денис возвращался с проверки рыболовных сетей, установленных в узкой протоке недалеко от тони. Войдя в избу, он сразу почувствовал неладное. Дуняша, обычно встречавшая его у печи с тихой улыбкой, стояла посреди горницы, бледная и молчаливая. На грубом дубовом столе, рядом с глиняной миской с недоеденной похлёбкой, лежал незнакомый предмет – продолговатый, зашитый в промасленную парусину пакет, испачканный грязью и следами смолы.