Книга Верой и Правдой, страница 99 – Александр Ольшанский

— Значит, не просто испугался, – прошептал Денис, раздумывая. – Значит, пошёл на службу. К чужим. Против своих.

Дальше следовало подробное описание методов работы сыскной сети государя. Это были уже не абстрактные примеры и простая «наука» для новичка, а живая, пульсирующая плоть разведки. Агенты Румянцева рыскали по всей Европе. Они проверяли трактиры, расспрашивали извозчиков, подкупали мелких чиновников на почтовых станциях. В отчёте мельком упоминалось, что английские резиденты в Гамбурге и Амстердаме, с которыми агенты вступали в контакт, «весьма уклончиво отвечали на расспросы, изображая полное неведение, кое, однако, не представлялось искренним».

Англичане. Опять они.

Далее след вёл в австрийские земли, в Тироль, в неприступную крепость Эренберг. Документ содержал выписку из рапорта соглядатая: «…упомянутую персону содержат под видом знатного гостя, но солдатам гарнизона запрещено покидать стены под страхом смерти, дабы молва не разносилась». Через пару месяцев цесаревича тайно переправили ещё дальше – в Неаполь, находившийся под властью Карла VI, в замок Сант-Эльмо. Каменный мешок на высокой горе, с видом на синее море и Везувий. Идеальная тюрьма для драгоценного заложника.

И вот тут в игру вступал Пётр Толстой. Документальная часть сменялась почти художественным, но оттого ещё более леденящим душу повествованием. Вероятно, это был текст из отчёта, составленного самим графом для Петра. Денис читал, затаив дыхание.

Толстой прибыл в Неаполь с двумя мандатами: от императора Карла – разрешение на свидание с Алексеем; и от Петра – письмо к сыну с обещанием прощения в случае немедленного возвращения. Но граф понимал, что одних бумаг мало. Нужно было сломать волю человека, запертого в каменной клетке и питающегося призрачными надеждами на помощь австрийского двора.

Описание их первой встречи поразило Дениса тончайшим психологическим анализом. Толстой не бросался с упрёками, не давил властью. Он был почти отечески мягок, сокрушался о печальной участи царевича, сетовал на жестокость судьбы. Он говорил о России, о простом народе, который «ждёт-не дождётся своего законного батюшку-царевича», о церкви, стенающей под бременем петровских нововведений. Он играл на самых сокровенных струнах души Алексея – на его жалости к себе, на его миссионерском чувстве «спасителя отечества». Он не требовал, он соблазнял картиной возвращения в ореоле мученика и будущего благодетеля.

А потом началась изощрённая, невидимая осада. Толстой, имея неограниченные средства, буквально купил всё окружение Алексея. Камердинер, которого царевич считал верным псом, за солидную сумму стал передавать Толстому каждое слово своего господина, а Алексею – тщательно отфильтрованную информацию извне. Тот узнавал, что австрийский император, под давлением дипломатического ультиматума Петра, уже готов отказаться от своего гостя. А Толстой недвусмысленно намекал на то, что такое давление реально, вплоть до объявления войны. Что в России многие из его тайных сторонников арестованы или отреклись. Что он, Алексей, остался в полной изоляции, брошенный всеми.

Наиболее виртуозно была расписана работа с Ефросиньей. Толстой, через подставных лиц, вступил с ней в переговоры. Он не сулил ей богатств, а сыграл на её низком происхождении и страхе. Он намекнул, что её, простую крепостную, втянувшую в измену наследника, ждёт в России лишь страшная казнь. Но если она поможет уговорить Алексея вернуться, то милость государя будет безгранична: ей дарована будет не только жизнь, но и дворянство, и законный брак с царевичем, чего она, конечно, страстно желала. Евфросинья, напуганная и алчная, стала самым эффективным агентом Петра Толстого внутри крошечного «двора» Алексея. Она день и ночь твердила ему о безнадёжности их положения, о милосердии отца, о светлом будущем в России.