Книга Дикая охота короля Стаха, страница 108 – Владимир Короткевич

И сходство, новое сходство этого существа с Надеей Яновской было такое сильное, что я вне себя крикнул:

— Надея Романовна, успокойтесь! Что вы, где вы?!

Она и слова не могла сказать. Потом ужас наполнил ее зрачки.

— А! – вскрикнула она коротко и испуганно затрясла отрицательно головой.

Пробужденная от сомнамбулического сна, она еще ничего не понимала, лишь ужас наполнял ее маленькое, дрожащее, как котенок, сердце. И неизведанный ужас наполнил и меня тоже, так как я знал, что от такого внезапного испуга люди часто сходили с ума или оставались немыми.

Я не знал, что я делаю, как мне спасать ее от этого, и стал покрывать поцелуями ее пахучие длинные волосы, испуганно дрожащие веки, холодные руки.

— Надея Романовна! Надея Романовна, дорогая, любимая! Милая, теплая, нежная! Ласточка моя! Не бойся, не дрожи, я тут, я с тобою, я уничтожил короля Стаха ради тебя! Никто уже не нарушит твое доброе, ласковое, золотое спокойствие!

Медленно, очень медленно возвращалось к ней сознание. Опять открылись глаза. И я постепенно прекратил целовать ее, хотя это было тяжелее смерти.

— Что это? Что за комната? Почему я тут? – прошептали губы.

Я все еще держал ее в объятиях, тонюсенькую тростинку, без которой я, сильный, сразу сломаюсь. Я держал ее, так как знал: оставь – и она упадет.

А в глазах ее между тем плеснулся ужас, смешанный с такими чертенятами, что я пожалел, зачем я пробудил ее от этого.

— Надея Романовна! Успокойтесь, пожалуйста! Не надо больше, все-все будет хорошо, светло для вас на земле.

Она не понимала. Черная тень ползла откуда-то из угла к ней (видимо, туча заволакивала месяц), и она смотрела на нее, и зрачки, и глаза ее все ширились, ширились, ширились.

Ветер вдруг загрохотал где-то полуоторванной ставней, завыл, заскулил в дымоходе. И это было так неимоверно похоже на далекий грохот копыт дикой охоты, на нечеловеческий крик: «Роман! Роман! Выходи!»

Это было так похоже на все это, что я содрогнулся.

А она вдруг закричала, прижалась ко мне так, что я чувствовал ее грудь, линию живота, колени под тонким флером, вцепилась в меня, и я, подвластный неудержимому желанию, прижал ее всю к себе.

— Проклятые деньги! Проклятые деньги! Заберите, заберите меня отсюда, заберите!.. Сильный, великий, человек мой, властелин, забери меня отсюда! Тут так страшно, так холодно, так мрачно! Я не желаю, не желаю умирать…

Я перенес ее на кровать, легкую, как ребенок. «Копыта» все еще грохотали за окном. Она так вцепилась в мои руки, что я почувствовал настоящую боль.

— Заберите, заберите меня!.. Я не могу, я не могу…

И все прижималась ко мне, ловила мой взгляд, пряталась за мою грудь.

Я отворачивал лицо, я задыхался. Но я не мог. Это налетело, как нашествие, и слабый человек не выдержал. Я прижал ее к себе, ловил ее губы, и они неумело отвечали на мои поцелуи. Руки мои утопали в ее волосах, в море ее волос, сердце ее колотилось возле моего.

— Дорогая, мой светлый хохлик^[55]… Никто не тронет тебя… Я тут, я с тобою…

И я вновь целовал ее руки и шею.

Я не мог сдерживаться. Все слилось, закружилось в красной круговерти, и она простила мне даже боль.

Луна спряталась за домом, последние отражения ее лучей падали на лицо, лежавшее у меня под мышкой, на радостные, спокойные глаза, смотревшие во мрак.