Книга Дикая охота короля Стаха, страница 78 – Владимир Короткевич

— Боже! Боже! Всемогущественный, всезнающий! Чтоб ты пропал, отступник, предавший свой народ.

Что-то бабахнуло надо мною, и в следующий момент целый океан воды, ужасный ливень обрушились на болота и пустоши, на затерянный в лесах край. Стонали под дождем ели, пригибались до земли. Он бил мне в спину, которою я закрыл лицо мертвого, выл, наискось, порывами полосовал землю.

Я сидел, как безумный, не замечая ничего. Слова лучшего человека, которые я слышал несколько часов назад, звучали в моих ушах.

«Сердце мое болит… идут, гибнут, плутают, потому что стыдно стоять… и не воскреснут после распятия… Но, думаешь, всех передавили? Годы, годы впереди! Какая золотая, какая волшебная даль, какое будущее ждет!.. Солнце!»

Я застонал. Солнце закатилось за тучи, будущее, убитое и холодеющее под дождем, лежит тут, на моих коленях.

Я плакал, дождь заливал мои глаза, лился в рот. А руки мои все гладили эту золотую юношескую голову.

— Беларусь моя! Скорбящая матерь! Плачь!

Вороны издалека чуют мертвого. На следующий день явился в яновские окрестности становой пристав, усатый и весьма красивый мужчина. Он явился без доктора, осмотрел место убийства, сказал важно, что следов никаких найти невозможно из-за ливня (Рыгор, таскаясь за ним, только улыбался горько в усы), потом осмотрел тело убитого, повернув белыми пухлыми пальцами его голову, и затем сказал:

— Н-ну и пальнули!.. Сразу лег.

Потом он закусывал и пил водку в дальней комнате хаты Светиловича, невдалеке от зала, где лежал на столе покойник и где его дядя захлебывался от слез, а я сидел, буквально убитый горем и угрызениями совести. Для меня ничего не существовало в те минуты, кроме тонкой свечи, которую держал в тонких красивых руках Андрей: она бросала розовые отблески на белую, с кружевами на груди, сорочку, которую дядя вытащил из сундука. Но ведь надо было мне разузнать, что думают власти об этом убийстве и что они намерены предпринять.

— Ничего, к сожалению, ничего, – ответил приятным переливчатым голосом становой, играя черными бархатными бровями. – Это дикий угол – и расследование тут невозможно. Я понимаю вашу благородную печаль… Но что тут возможно сделать? Тут несколько лет назад была настоящая вендетта^[48] (он произносил «вандетта», и, видимо, это слово очень ему нравилось). И что мы могли предпринять? Таков уж обычай. Например, мы тоже могли привлечь к ответственности вас, так как вы, как сами говорите, применяли оружие против этих… м-м… охотников. Мы не сделаем этого. И что нам до этого? Возможно, это было убийство из-за прекрасного пола. Говорят, что он был влюблен в эту (он сыто шевельнул бровями) …в хозяйку Болотных Ялин. Ничего себе… А может, это и вообще было самоубийство? Покойный был «мелантхолик», х-хе, страдалец за народ.

— Но я ведь сам видел дикую охоту.

Лицо станового покраснело.

— Позвольте не поверить. Сказки отжили-с. Мне кажется, что вообще ваше знакомство с ним немного… м-м… п-подозрительно. Я не хочу наводить на вас тень, но… очень подозрительным является также то, что вы так упрямо стремитесь обратить внимание следствия на других, на какую-то дикую охоту.

Я вытащил из записной книжки обожженный листок бумаги:

— У меня есть документ, что его выманили из хаты.