Книга Дикая охота короля Стаха, страница 79 – Владимир Короткевич

Лицо станового совсем покраснело, глаза забегали.

— Какой документ? – жадно спросил он, и рука его протянулась ко мне. – Вы должны передать его следствию, и, если увидят, что он чего-то стоит, его подошьют к делу.

Я спрятал листок, такими ненадежными показались мне его глаза и эта алчно протянутая рука.

— Я сам передам его, когда и кому посчитаю нужным.

— Ну что ж, – становой проглотил что-то, – ваше дело-с, уважаемый. Но я посоветовал бы вам не дразнить гусей. Тут варварское население (и он многозначительно посмотрел на меня), могут и убить.

— Я этого не очень-то боюсь. Скажу лишь, что, если полиция займется вместо прямых обязанностей рассуждениями, сами граждане должны защищать себя. А если исполнительная власть прилагает все усилия, чтобы лишь замять дело, – это пахнет весьма неприятно и толкает людей на самые неожиданные мысли.

— Это что, – брови станового картинно поползли куда-то к волосам, – оскорбление властей?

— Боже меня упаси! Но это дает мне право послать копию с этого листка куда-нибудь в губернию.

— Дело ваше, – становой поколупал в зубах. – Но послушайте, дорогой пан Белорецкий. Надо примириться. Вряд ли даже в губернии будет приятно начальству, если оно узнает, что ученый так защищает бывшего крамольника.

Он галантно, грудным баритоном, упрашивал меня. Отец не мог бы быть таким внимательным к сыну.

— Погодите, – спросил я, – у нас что, есть закон, по которому либералы объявляются вне закона, оглашаются париями? Мерзавец может их убить и не нести ответственности?

— Не преувеличивайте, дорогой Белорецкий, – со спесивым самодовольством сказал красавец, – вы склонны преувеличивать страхи в жизни.

Этот неразумный самец (иного слова я не могу подобрать) считал, наверное, что смерть человека – преувеличение страхов.

— А я вам говорю, – сказал я с запалом, – что дело надо передавать в суд, начать судебное расследование. Тут – злой умысел. Людей тут делают сумасшедшими, и, конечно, с намерениями. На все окрестности они наводят страх, терроризируют народ, убивают людей.

На лице станового блуждала рассудительная улыбка, он прихлебывал чаек.

— Не сто-оит, не стоит так, дорогой пане. Народ от этого становится тише. Убитый был, по слухам, не свободен от Бахусовой забавы. И, вообще, таким опасно высказывать явное сочувствие. Политически ненадежный, не достойный доверия, неблагонамеренный, аморальный, не содействующий хорошим манерам и… явный сепаратист, мужичий печальник, как говорится, рыдалец над младшим братом.

Я был разъярен, но пока что сдерживался. Мне не с руки было ссориться еще и с полицией.

— Вы не желаете вмешиваться в дело об убийстве шляхтича Светиловича…

— Упаси боже, упаси боже! – перебил он меня. – Мы просто сомневаемся, удастся ли нам его распутать, и не можем заставлять нашего следователя приложить все усилия для решения дела о человеке, который всем честным, настоящим сынам нашей великой родины был глубоко антипатичен направлением своих мыслей.

И он с очаровательной вежливостью сделал ладонью жест в воздухе.

— Хорошо. Если российский суд не хочет заставлять следователя по делу об убийстве шляхтича Светиловича, то, может, он захочет заставить следователя распутать дело о покушении на разум и саму жизнь Надеи Яновской, хозяйки Болотных Ялин?