Книга Дикая охота короля Стаха, страница 94 – Владимир Короткевич

— Послушайте, – холодно бросил я, – здесь была, есть и будет лишь одна хозяйка, пани Надея Яновская. И потом, неужто вы не чувствуете обыкновенного человеческого стыда?

— Я не надеялся на наследство. Яновская все-таки могла выйти замуж… И я дал Дуботолку долговое обязательство под обеспечение дворца.

— Ладно. Стыд даже рядом с вами не ночевал. Но неужто вы не знаете, что это недействительная с финансовой стороны сделка? Что это криминал?

— Н-не знаю. Я был рад.

— А вы знаете, что вы толкнули Дуботолка на страшное преступление, какому и названия на человеческом языке нет. В чем виновата бедная девушка, что вы возжелали лишить ее жизни?

— Я подозревал, что это преступление, – распустил он нюни. – Но моя псарня…

Я поднялся. С этим болваном и псарем нельзя было разговаривать о совести. Рука моя сама сжалась в кулак.

— Гнида вы! Рук только пачкать не хочется. Вами будет заниматься губернский суд. А пока что я своей властью засажу вас на неделю в подземелье этого дома, чтобы вы не могли предупредить других мерзавцев… Пока закончится это дело.

— Это насилие, – заскулил он.

— Что вы знаете о насилии? – бросил я ему. – Что вы знаете, слизняк?

Через полчаса Рыгор затолкал Гарабурду в подземелье без окон под центральной частью здания.

Железная дверь с грохотом затворилась.

Огонек свечи маячил где-то далеко за темными стеклами окон. Когда я поднимал глаза, я видел рядом с ним отражение своего лица с резкими тенями в глазницах.

Я разбирал бумаги Бермана. Мне казалось все-таки, что я смогу отыскать в них что-нибудь интересное. Берман был слишком сложный характер, чтобы жить простой овцой.

И вот я с ведома хозяйки вытащил все бумаги из бюро на стол, переложил на него же книги, письма, документы и сидел, чихая от пыли, густо укрывавшей эти реликвии.

Интересного было, однако, мало. Попалось письмо от матери Бермана, где она просила о помощи, и черновик письма Бермана ей, где он писал, что на его иждивении находится брат, что брат теперь не мешает матери жить так, как она хочет, а в остальном они – квиты. Это было странно: какой брат, где он сейчас?

Потом я отыскал что-то вроде дневника, где рядом с денежными издержками и весьма разумными замечаниями по белорусской истории я прочел и кое-какие размышления Бермана. Вот некоторые:

«Северо-Западный край как понятие – фикция. Дело, возможно, в том, что он кровью и мозгом своим служит идее целиком всего космоса, а не пяти губерний, расплачивается за все и готовит в глубине своей нового Мессию для спасения человеческой породы. Поэтому участь его – страдать. Дело, однако, не касается лучших его представителей, людей силы, аристократов духа».

— Вишь ты, рыцарь духа, человек силы в рваных штанах, – буркнул я.

«Единственная любовь моя – брат. Порой мне кажется, что все остальные люди есть карикатуры на него, и нужен человек, который переделал бы всех на свой манер. Люди должны быть людьми тьмы. Тогда в их организмах лучше выставляется вперед то чудесно животное, что мы должны сберегать и любить. Разве гений не отделяется от идиота лишь фиговым листком, который придумали сами люди? Белорецкий меня раздражает своей заурядностью, и, ей-богу, для него было бы лучше, чтобы он поскорее исчез».

И еще запись:

«Деньги – эманация человеческой власти над стадом других (к сожалению!). Следовало бы научиться проводить мозговую кастрацию всем, кто не достоин сознательной жизни. А лучшим давать безмерное счастье, ибо такая штука, как справедливость, не предусмотрена самой природой. Так и со мною. Мне нужно спокойствие, которого тут больше, нежели где-нибудь, и деньги, чтобы вы'носить Идею, ради которой я появился на свет, идею великолепной и необыкновенной справедливости. И мне кажется, что первой ступенькой могла бы быть победа над тем, к чему стремится мое тело и что, однако, необходимо уничтожить, над хозяйкой Болотных Ялин. Она все равно осуждена слепым Роком на уничтожение. На ней проклятие, и это проклятие исполняется появлением дикой охоты под стенами дворца. Она более стойкая, нежели я думал, до сих пор не сошла с ума. Король Стах слаб, и исправить его ошибки суждено мне. И, однако, я ревную ее ко всем молодым людям и особенно к Белорецкому. Вчера стрелял по нему и был принужден к ретираде. Плохо стреляю».