Книга Запах смерти, страница 153 – Эндрю Тэйлор

Я никому не рассказывал всей истории о том, что произошло. Я запер три куска золотосодержащей руды и завернутый в клеенку пакет в отделанной медью шкатулке для письменных принадлежностей, в которой хранил свои личные бумаги. Мне казалось, откладывая решение по этому вопросу, я ничего не теряю, а скорее выигрываю.

Теперь я понимаю, что после возвращения в Нью-Йорк я отложил решение массы вопросов, что само по себе стало одним из последствий событий в Маунт-Джордже и на Королевском мосту. На душе было тяжело. Казалось, ничто не имело значения.

Тем временем я попытался связать воедино нити своей прежней жизни, которая стала теперь странной и на удивление чужой. Экспедиция в Маунт-Джордж сделала меня совсем другим человеком. Мое прежнее существование было мне явно не по размеру, словно слишком широкий костюм на высохшем старике, сшитый еще во времена его молодости, когда он был выше, упитаннее и счастливее.

В доме на Уоррен-стрит прочно поселилась печаль, хотя внешних проявлений траура не наблюдалось: судья Винтур решил ради душевного спокойствия супруги поступиться условностями.

Престарелая дама редко покидала свою комнату. О ней заботились миссис Арабелла и Мириам. Судья навещал жену два-три раза в день, но ее общество не приносило ему утешения.

— Теперь она не всегда меня узнает, – пожаловался судья, когда одним сентябрьским вечером мы сидели за бокалом вина. – Она поворачивает ко мне голову, но смотрит сквозь меня. И разговаривает с детьми.

— С детьми? – удивился я.

— Да. С Джеком и малышкой Хетти. Их она видит вполне отчетливо. Иногда ей кажется, что Джек снова стал маленьким мальчиком, а его сестре всего годик. Видите ли, она умерла в этом возрасте. Жена им поет. Но все лучше, чем когда она расстраивается. О да, гораздо лучше.

— А что говорит врач?

— Ну а что они обычно говорят? – отозвался судья Винтур. – Они пускают ей кровь, дают слабительное, прописывают то одно, то другое. Но толку чуть, она лишь становится еще слабее. Старость и печаль не излечишь.

Я не мог найти слов утешения для судьи, ибо он совершенно точно поставил диагноз. Умственные способности миссис Винтур с каждым днем все больше деградировали. Впрочем, выпадали дни, когда ее голова прояснялась, но максимум на час или около того, так что легче никому не становилось. В моменты просветления она вспоминала, что Джек ушел на войну, как мы ей и сказали.

— А когда он вернется домой? – спрашивала она мужа и невестку.

— Скоро, – отвечали они.

И тогда старая миссис Винтур секунду-другую плакала и волновалась за его безопасность. После чего ее разум отлетал прочь. Иногда секунду спустя она снова задавала тот же вопрос. И ей давали тот же ответ.

Как-то вечером во второй половине сентября, вернувшись домой, я застал миссис Арабеллу одну в гостиной. Она сидела с книгой в руке, рядом стоял чайный поднос. Свечи тускло горели, но, несмотря на полумрак, что-то явно изменилось. Комната неожиданно показалась мне более просторной, в ней стало больше воздуха.

Миссис Арабелла отложила книгу и предложила мне чай:

— Судья скоро спустится. Он сейчас у миссис Винтур.

Я принял чашку из рук миссис Арабеллы, затем огляделся по сторонам и наконец понял, что именно изменилось.

— Вы убрали картину, – заметил я.