Книга Карамболь, страница 24 – Александр Ольшанский

Тэфф был ходячим воплощением добродушного недоразумения. Его душа, как были уверены Пирсы, была душой бесстрашного пса-защитника, героя, готового броситься на медведя ради хозяина. Но его тело и некое врожденное, трагическое мироощущение упрямо противились этому.

Он был трусоват, и это еще мягко сказано. Он панически боялся всего неожиданного: громкого смеха (считая его, видимо, предвестником конца света), хлопнувшей двери, собственного отражения в зеркале (встреча с этим незнакомым увальнем всегда заканчивалась паническим бегством) и, разумеется, кота Арчибальда. При виде последнего Тэфф замирал на месте, издавал глухое, неуверенное хрюканье, полное недоумения и ужаса, и, пятясь, пытался спрятаться за ноги хозяина, забывая о своих внушительных габаритах. Зрелище полуцентнера дрожащего от страха бульдога, пытающегося укрыться за одной человеческой ногой, было одновременно жалким и до смешного комичным.

Но в безопасной обстановке он был неистощим на забавы. Тэфф мог внезапно, без видимой причины, начать носиться по коридору, тяжело топая и скользя на паркете, с видом безумного демона, преследующего невидимого врага, а затем так же внезапно остановиться, сесть и с видом полнейшего недоумения начать яростно чесать за ухом, словно пытаясь стряхнуть саму мысль о только что случившемся безумии. Его храп по ночам напоминал работу небольшой, но упорной паровой машины, раскочегаренной под всеми парами. Во сне он не только храпел, но и поскуливал, и чавкал, ведя оживлённые диалоги с воображаемыми противниками или мечтая о миске с едой. Прогулка для Тэффа была не столько физической активностью, сколько метафизическим действом. Он мог застыть посреди тротуара, усесться на землю и смотреть на прохожих с видом мудреца, созерцающего бренный мир и находящего его полным несуразностей. Уговорить его сдвинуться с места было подвигом, достойным Геркулеса.

А теперь, для контраста, представьте его оппонента – кота Арчибальда. Если Тэфф был похож на диван, то Арчибальд – это большой пуф, обитый дорогим мехом и возведенный в ранг божества. Это был целый пушистый институт северо-американских по происхождению, но, волей случая, ставших англосаксонскими привычками и традициями. Вот такой странный замес, воплощённый в кошачьем обличье. Его размеры поражали воображение. От кончика носа до кончика хвоста он был длиной с добрую часть Честерфилда в гостиной Паркеров. Шерсть его, длинная и густая, цвета мокрого асфальта с едва заметными дымчатыми полосами, всегда лоснилась от здоровья и собственного непоколебимого достоинства. Она никогда не скатывалась в колтуны, ибо Арчибальд не допускал такого непорядка в своем королевстве, посвящая уходу за ней несколько часов в день с видом жреца, совершающего священный ритуал.

Его морду украшали кисточки на ушах, придававшие его неповторимому образу немного дикой опасности, а также пышные, лихие бакенбарды, достойные адмирала Нельсона, и пронзительные, жёлто-зелёные глаза. Эти глаза смотрели на мир с холодной, неспешной проницательностью. Взгляд его был тяжёлым и оценивающим; казалось, он видел всех насквозь и давно составил о каждом своё, далеко не лестное, мнение, которое считал окончательным и не подлежащим апелляции. Лапы его были огромными, с пучками шерсти между подушечек, и когда он шел по дому, его шаги были бесшумными, но отнюдь не легкими – вы бы почувствовали его скрытую мощь, словно мимо вас продефилировал грузный персидский ковер, наделенный волей и сознанием.