Книга Сокровище кикиморы, страница 24 – Людмила Горелик

Котяра, привлеченный запахом, опять крутился на кухне, на этот раз возле Алины.

— Пошел вон! – Она отодвинула кота ногой и спрятала оставшийся фарш в холодильник.

— В те годы нечисти много развелось. Шушиги, лешаки, кикиморы так и скакали, представлялись людьми. И не отличишь! А были они враги народа! – пояснила Прасковья Ивановна. Ей нравился этот разговор: все ей понятно было, и знала она на эту тему много. – Вот и приходилось арестовывать. А сейчас не арестовывают, так опять развелись кики всякие, нежить… Вон Ольгу Васильевну убили, а найти-то и не могут. Никого не арестовали, хотя почти неделя прошла! Если б раньше было, в прежнюю-то пору, к этому времени уже всех, кто причастен, нашли бы и арестовали! Тогда порядок был.

Софью Мефодьевну разговор расстроил, но объяснять что-то Семенычу и Прасковье Ивановне было бесполезно. Их с места не сдвинуть, как и Алину. Заболотский, который мог бы ее поддержать, предпочел на кухню не выходить. Портить отношения с Семенычем и тем более с Прасковьей Ивановной было никак нельзя: без Семеныча шкаф выбрасывать придется, а Прасковья Ивановна – соседка. Да и в чем они виноваты?!

Поэтому Сковородникова больше вопросов не задавала, а принялась мыть посуду. Пока она помыла, Семеныч и шкаф собрал. То ли легкое это оказалось дело, то ли Софья Мефодьевна слишком медленно посуду моет.

Александр Павлович в сны, разумеется, не верил. Он считал себя рационалистом, далеким и от религии, и от всяких мифологических выдумок.

Был ли он им на самом деле? Случалось, что они разговаривали на религиозные темы с Александром Николаевичем.

Воспитанный верующими родителями, Александр Второй изредка (стараясь, разумеется, чтобы это не было замечено институтским начальством и соответствующими органами) ходил в церковь. Конечно, скрыться от власти невозможно, об этих посещениях знали, но, поскольку Евлампиев вел себя осторожно и был уважаемым в городе человеком, закрывали на это глаза. Александр Николаевич бывал даже приглашен в дом к местному священнику отцу Рафаилу, знавшему еще его отца. Пару раз он приводил с собой к старенькому священнику Александра Первого, там велись интересные разговоры. Взгляды у участников были различны. Но, поскольку все они были широких убеждений и проявляли толерантность, споры не приводили к противостоянию.

Соргин получал удовольствие от этих бесед. Он не был категоричен в своем рационализме. Иной раз мог увлечься чуждой ему идеей и допускал существование всемирного разума и бессмертие души.

«Кто знает – в каком виде? – говорил он. – Возможно, как слияние с вечным разумом? Возможно, когда тело уходит в землю, чтобы превратиться в нее, из него вылетает маленькая искра и устремляется к вечности? Это было бы здорово! Жаль, что я в это не верю! Однако и полное исчезновение, превращение в почву, меня не страшит».

Отец Рафаил и Соргин нравились друг другу. Священник был убежден, что это человек, не потерянный для веры и даже… даже любимый богом. Почему-то ему так казалось. Он это знал.

Маша, жена Соргина, как и Евлампиев, была в детстве крещена, но после того, как в школе ей сделали внушение о том, что бога нет, в церковь ходить перестала. Она сама не понимала, верит она или не верит. Но вот во что точно не верил никто из этих троих, так это в кикимору.