Книга Сокровище кикиморы, страница 41 – Людмила Горелик

— Да! – Глаза женщины широко раскрылись. – Я помню Федю Двигуна… И такой стенд нужен! Сколько людей погибло тогда, какие испытания… ведь пешком от немцев убегали, такие расстояния шли… Заходите!

Коридорчик был широкий, но заставленный ящиками с картошкой и старыми шкафами. В конце коридора виднелась распахнутая дверь в кухню, там слышались женские голоса – обсуждали вчерашнюю телепередачу.

— Из всех соседей, кто до войны здесь жил, я одна осталась, – проговорила между тем Ягодкина. – Так что это вы правильно попали.

— А другие Двигуна не застали? Ведь здесь, кроме вас, еще две семьи!

— Всего две семьи! То есть кроме меня одна только! Это список на двери старый, все не поменяем… В этой квартире две семьи сейчас живут, – поясняла женщина. – Я и еще одно семейство. А раньше было три. Балабиным дали вторую комнату после того, как Дементьева умерла, – их четверо, вот им и дали. А мне уж видно так и жить в одной комнате в коммуналке – ничего не светит.

Комната была неплохая: небольшая, но квадратная, с широким окном, со следами недавнего ремонта.

Женщина предложила ему место в кресле, а сама быстро сложила разобранный с ночи диван, села на него. Взглянув на будильник, сказала:

— Мне к часу тридцати на работу, я учительница, опаздывать нельзя. Так что времени не очень много. Если хотите, могу чай вскипятить.

— Все понял, – улыбнулся Соргин. – Чаю не надо. Долго не задержу – прекрасно понимаю, что вам необходимо время собраться, сам работал в школе. Меня зовут Александр Павлович. Расскажите все, что вы знаете о Федоре Двигуне. Вы ведь знакомы с ним были?

— Мария Максимовна, – представилась женщина. – А тогда, до войны, меня все звали Муся, Муся Ягодкина. Я младше Феди на семь лет. Ему почти двадцать было перед самой войной, а мне тринадцать. Мы с мамой раньше всех эвакуировались, в первые недели войны. Тогда еще на поезде можно было уехать, тем более мы ехали с детским домом, в котором мама работала. А Двигуны оставались здесь, потому что Наталья Николаевна, мать Федора, очень тяжело болела, с ней нельзя было ехать. Мне потом рассказали, что Федя тоже стал плох, кашлял сильно – у них туберкулез был. И ушел он, когда немцы уже входили в Ворск. Федя тоже туберкулезом заразился, и болезнь у него развивалась очень быстро. Он ведь и умер у вас там, в Б. До Урала не добрался. А вообще эта семья была необычная. Отец Феди до революции владел кафельным заводом, поэтому в начале двадцатых был арестован, сослан на Соловки и, говорят, вскоре там расстрелян. Наша семья его уже не застала. Мои родители сюда въехали в 1928 году, мне год только исполнился – не помню, разумеется, этих событий. Знаю со слов родителей. Нам дали эту комнату, когда здесь уже была коммуналка. А раньше, до революции, семье Двигун весь дом принадлежал! Потом уплотнение началось, и в конце концов Наталью Николаевну с Федей поселили в самую плохую комнату – через стенку от нашей была, совсем крохотная, из кухни выгороженная. Говорят, раньше там жила кухарка. Не знаю, правда ли это. Мне кажется, просто из кухни выгородили, когда все перегораживали в двадцатые годы, чтобы больше народу подселить. Двигуны принимали все как должное, не жаловались на нас, подселенных, не обижались. Наталья Николаевна пошла работать на тяжелую работу на заводе, туберкулезом заболела. Федю в комсомол не приняли. Он после этого особенно как-то замкнулся, очень переживал. Мы в одной школе учились, но он старше. Он уже заканчивал школу, когда я в младших классах училась.