Книга Сокровище кикиморы, страница 42 – Людмила Горелик

— Семь лет – в детстве это заметная разница… – задумчиво произнес Соргин. – Но вы общались?

— Ну, знакомы, конечно, были… А общаться особо не общались: во-первых, он много взрослее был; во-вторых, он вообще близко не общался ни с кем, они с матерью всех боялись. В этой квартире жили перед войной четыре семьи. Кроме нас, семья Пузыревых – дети их потом на фронте погибли, а старики эвакуировались, вместе с Федей, кстати. Это Пузырева потом рассказала, что Федя с ними шел в эвакуацию, но свалился от туберкулеза в Б. А они со стариком добрались до Урала, выжили там, вернулись после освобождения города. Оба умерли в Ворске, в этой самой квартире, лет пятнадцать назад. После них в их комнату поселили Балабиных, которые и сейчас там живут. А в другой комнате Дементьева жила, но это уже после войны ей дали… До войны там семья жила… Аксеновы, что ли, – семья с ребенком, младше меня намного мальчик, еще в школу не ходил… Они после войны не вернулись, не знаю, куда делись. Эвакуировались куда-то уже после нас, да там и остались. Комнату после них получила Дементьева. Больших ссор в нашей коммунальной квартире не было, но не было и дружбы соседей. Тем более с Двигунами – к ним подозрительно относились. А когда Наталья Николаевна заболела, еще больше стали их избегать: инфекции опасались, все ж туберкулез очень заразен. Двигуны боялись, что выселят, отправят куда-нибудь, где туберкулезники изолированы. Федя и на кухню редко выходил, а она вообще не выходила, только кашель был слышен все время. Внутренние перегородки у нас тонкие, ведь эти комнаты нарезали уже после революции – у Двигунов на месте этой квартиры большой зал был. Те две комнаты потому и отдали сейчас в одну семью, что слышимость очень хорошая: телевизор, разговоры – все слышно.

— Двигуны через стенку от вас жили? Но там ведь, кажется, кухня?

— А раньше была выгорожена комната! У Двигунов совсем маленькая комнатка была, выгороженная, за кухней. Они и тому были рады, всего боялись, не просили ничего. И после Двигунов туда поселили пожилую женщину – Веронику Потаповну, это в сороковые уже… после войны тоже трудно было с жильем. Она умерла в 1958-м. А после нее никого не подселяли: там плохая очень комната была – из кухни все слышно, запахи идут… Поэтому, когда у нас делали ремонт, через год после ее смерти, там не жил уже никто, комнату эту присоединили к кухне – просто убрали перегородку, там одно название, а не перегородка была, фанера тонкая. И кухня у нас теперь стала пятнадцать метров – все ж на две семьи, поэтому разрешили расширить. Тем более когда делали, то три семьи в этой квартире жили.

Соргин принюхался:

— Нет, я не чувствую запахов из кухни…

— Так на нашей стороне всегда было лучше, тем более новую перегородку получше сделали. Да я потом еще сама укрепила эту новую перегородку, так что ко мне запахи не проникают, да и звуки, если не очень громкие. Мне уж видно здесь жизнь доживать, плохо в Ворске с квартирами. Но все ж и мне лучше стало: одни соседи всего, кухня большая…

— Спасибо, – сказал Соргин. – С соседями понятно. А все же приходили когда-нибудь к Двигунам друзья? Или знакомые? Или родственники? Должен же у них кто-то быть!

— Никого у них не было! Все исчезли, когда отца арестовали, я так понимаю. От них в тридцатые годы, как от прокаженных, шарахались. Боялись же тогда все. И в школе Федя ни с кем не дружил. К ним не ходил никто! Один раз, правда, запомнилось мне… Уже перед самой войной привел он домой какого-то мужчину – они вместе работали, я так поняла по разговору. И возраст примерно тот же. Книжки какие-то ему показывал. Я знаю, потому что у нас слышно ведь было все через стенку. Они про книги говорили, тот, второй, вроде учился в университете раньше… И вот что интересно – он сказал что-то вроде: «Но ты же понимаешь, что я как ссыльный, хотя и инженер теперь, не могу спорить с начальником цеха». То есть он ссыльный был! Я потому и запомнила, что испугалась тогда: кого Федя привел, как бы не вышло чего… Но они недолго совсем поговорили. Там и негде было чаи распивать – еще мать Федина была жива, кашляла. Она уже в войну умерла, зимой или весной сорок второго. Но нас уже тогда здесь не было, мы в декабре эвакуировались. Потом я больше этого инженера не помню, при мне больше не приходил.