Книга Грустная дама червей, страница 149 – Татьяна Бочарова

Время неумолимо. Что бы ни случилось, оно неудержимо идет вперед. На смену ночи приходит день, и нету такой силы, которая могла бы остановить его наступление.

Есть только один выход не встретить новый рассвет — перестать жить. Отнять у самого себя способность видеть, слышать, осязать, чувствовать голод, холод, боль, страх.

Специалисты-психологи утверждают, что нормальный человек на это не способен. Чтобы стать самоубийцей, нужно дойти до последней грани отчаяния, заглянуть в глаза безумию, соприкоснуться с тьмой ада.

Карина могла поклясться, что видела эту тьму. На полочке над раковиной у нее лежали таблетки — белые, круглые, соблазнительно выпуклые, разделенные посередине четкой чертой. Ровно десять штук.

Каждое утро, просыпаясь, она первым делом шла в ванну и глядела на десять пузатых горошин, освобожденных от оболочки, выстроенных в ряд на стекле.

От созерцания их ей становилось легче — это был выход из тупика, шанс на освобождение.

Несколько раз Карина собирала таблетки в ладонь, наливала воды в стакан, стояла перед зеркалом, спокойно рассматривая свое отражение, даже подносила сжатую в горсть руку к губам. И в этот момент что-то останавливало ее, не давало сделать последнее движение. К горлу подкатывала тошнота, ноги слабели.

Она ненавидела себя за трусость и безволие, но, повинуясь внутреннему приказу, покорно возвращалась обратно в ванную, вновь аккуратно раскладывала таблетки на полочке до следующего раза.

Ее существование шло по инерции: утренний подъем, приготовление пищи, какие-то телефонные разговоры, поездки в метро и автобусе. Все это Карина проделывала будто во сне, не слыша, не воспринимая окружающий мир.

Боли не было, той, невыносимой, острой боли, которая, казалось бы, должна была раздирать ее на части. Видимо, сработал какой-то важный нервный центр, погрузив организм в спасительный наркоз…

Через день после трагедии прилетели хористы во главе с Любашей, а с ними постаревший на десять лет, сгорбившийся Михалыч — его не было на борту разбившегося самолета, он остался в Хабаровске послушать выступление хора.

В капелле прошла гражданская панихида. Стена возле зала была сплошь увешана фотографиями в траурных рамках, пол перед ней завален цветами.

В фойе собрались все, кто по каким-то причинам не поехал на гастроли, — заболевшие, стажеры, второй состав оркестра. Руководила церемонией Любаша, непривычно бледная, с опухшим лицом, затянутая в черный бархат. Голос ее заметно дрожал, время от времени она прерывала свою речь, опускала глаза, шумно дышала в микрофон. Она говорила о том, что произошедшее — чудовищная несправедливость, что долг оставшихся в живых во что бы то ни стало возродить коллектив в память тех, кто сумел поднять его на такую высоту.

В зале, не стесняясь, плакали в голос.

На смену Любаши пришли другие ораторы.

Карина, стоя поодаль от всех, возле самой двери, пыталась вникнуть в то, что произносили выступающие, и не понимала ни слова. В какой-то момент ее взгляд выхватил из толпы Галину — та стояла у окна, закрыв лицо руками, и медленно, равномерно раскачивалась из стороны в сторону.

Карина вспомнила фотографию Шмелева, большую, цветную, висевшую на стене рядом с фотографией Олега, почти вплотную к ней. Её поразила мысль о том, что ведь они с Галей, по сути, товарищи по несчастью, обе потеряли любимых. Но если Галина не скрывает своего горя, то почему же она, Карина, стоит здесь, посреди зала, точно соляной столб, с омертвевшим лицом и сухими глазами? Неужели и теперь, после смерти Олега, она подсознательно продолжает бояться раскрыть тайну их отношений?