Книга Соло для влюбленных, страница 61 – Татьяна Бочарова

Выяснилось это случайно, как всегда бывает: москвичи годами живут рядом и не знают друг друга в лицо. Мила и Артем столкнулись нос к носу на остановке троллейбуса, когда проработали в театре больше года. Оба были немало удивлены, но доехали до работы вместе, и Королькову ничего не оставалось, как включиться, хотя бы отчасти, в беседу с Милой. С тех пор по странной прихоти судьбы они начали встречать друг друга регулярно – во дворе, в магазинах, на остановках, даже в химчистке. Эти случайные встречи заставили Милу взглянуть на Артема под другим ракурсом. Она стала замечать, что в театре он бывал другим – более официальным, неприступным, отстраненным от окружающих. Тот Артем, которого она видела выходящим из дверей булочной, который ехал с ней рядом на передней площадке троллейбуса или гулял во дворе с грозного вида псиной, был иным. Маска, надеваемая им во время репетиций, слетала, и он выглядел усталым, потерянным, погруженным в какие-то одному ему ведомые размышления. Даже его постоянное молчание больше не казалось Миле надменным и неприветливым, а, напротив, стало вызывать у нее сочувственное понимание.

Она и сама не заметила, как мысли об Артеме стали привычными. По утрам, выходя из дома, она невольно оглядывалась, не покажется ли поблизости знакомая атлетическая фигура. Если этого не случалось, то, придя в театр, Мила первым делом разыскивала взглядом Королькова, засевшего где-нибудь в углу в одиночестве или в обществе таких же нелюдимых, как он сам. Только обнаружив Артема на месте, она успокаивалась и приступала к текущим делам.

Она долго не отдавала себе отчета в том, что значат эти неотступные мысли о постороннем, в общем-то, человеке. Не могла, не хотела признаться себе, что ее еще может что-то всерьез волновать. И только приход в театр Ларисы заставил Милу сказать себе жестокую правду.

Она сразу заметила, что он изменился. Неуловимо для окружающих, но совершенно очевидно для нее, изучившей в деталях каждый его жест, выражение лица, интонации голоса. Она видела, как он оживал, когда Лариса бывала рядом, ловила взгляды, которыми он неизменно провожал ее.

Мила чувствовала боль, такую резкую и жестокую, что сама себе удивлялась – не девочка вроде, да и позади все. Прошло то время, когда она могла вот так неистово интересоваться чужой жизнью, мучиться от невозможности проникнуть в нее, тосковать, ревновать.

Оказалось, нет, не прошло. Снова все, как в юности, так же ярко, так же горько. Только нет и не будет бульвара перед заветными окнами, кустарника, надежно укрывающего от любопытных глаз. Никогда не дождется она, что он приковыляет к дому избитый и одинокий, позовет ее, позволит заботиться о себе…

В замке входной двери заскрежетал ключ. Мила дернулась было, вскочила, кинулась к раковине, но на полпути вернулась. Махнув рукой, села на прежнее место, не пытаясь уже ни сдержать слез, ни уничтожить их следы на распухшем, черном от потекшей краски лице. Ну и пусть, ей все равно, она устала, так безнадежно устала…

Послышался скрип половиц. В кухню заглянул Сережка, увидел беззвучно рыдающую мать, остановился на пороге, нахмурился. Потом подошел ближе.

— Ты чего? – Он покосился на две пустые тарелки, стоящие на столе. – Был дядя Тема?

Мила вместо ответа всхлипнула.