Книга Во сне и наяву, страница 133 – Татьяна Бочарова

Однако сам Толик этого не понимал или не желал понимать. Его гостеприимство все больше начинало выходить за рамки разумного: попойки продолжались ночами напролет, на них уходили бешенные средства, я с вечера до утра стояла у плиты, носила из комнаты в кухню груду грязной посуды, бегала в круглосуточные магазины за выпивкой и сигаретами.

Иногда пьяные, слабо соображающие парни подлавливали меня посреди коридора, притискивали к стенке и начинали шептать пакости, от которых уши вяли. От них несло перегаром и табачным дымом, их руки были мокрыми от пота и чрезвычайно цепкими. Я с трудом вырывалась, при этом стараясь сохранить на лице приветливую и услужливую улыбку – если бы кто-нибудь из них расценил мое сопротивление как обиду для себя, я запросто могла бы схлопотать по шее.

Кто я была для них? Обыкновенная проститутка, с той лишь разницей, что сутенер не выводил меня на панель, а посылал к клиентам на дом. Со мной не церемонились, ко мне обращались матом, при мне травили непристойные анекдоты.

Как-то однажды – дело было осенью – Толик привел к нам в квартиру очередную шумную компанию. Ребята уже были изрядно навеселе, тем не менее двое из них быстренько сгоняли в супермаркет, затарились водкой и коньяком, накупили кучу нарезок и консервов и послали меня на кухню раскладывать закуску по тарелкам.

Орудуя ножом и открывалкой, я прислушивалась к пьяным возбужденным голосам и ржанию, доносящимся сквозь закрытую дверь комнаты. Разговор шел о взаимоотношении полов – по-простому, о девках.

Чей-то густой, сочный бас назидательно вещал, что все бабы – стервы, и ни одной нельзя верить по-настоящему. Его то и дело перебивал визгливый, захлебывающийся тенорок:

— А вот у меня, братаны… у меня…

Никто не слушал визгливого, каждый пытался высказаться, вставить свое замечание. Голоса постепенно сливались в один нестройный хор.

Я закончила с рыбой и ветчиной, выложила из банок в салатники маринованные огурцы и помидоры, составила еду на большой поднос и поспешила к «гостям».

В комнате было сизо от дыма и невероятно душно. Кисло пахло по́том, тихо пела магнитола.

Обладателем баса оказался низенький тщедушный мужичонка в дорогом, съехавшем на одно плечо пиджаке, с красным лоснящимся лицом и взлохмаченными волосами. Он сидел, по-хозяйски развалившись на диване, и тянул свое:

— Гниды они все! Сволочи!

Рядом с ним сидел здоровенный и румяный, похожий на Илью Муромца, парень, дергал краснолицего за лацкан пиджака и канючил смешным тоненьким голосом:

— Нет, послушай, что я тебе расскажу!

Я молча накрыла на стол, расставила тарелки, рюмки – компания не обращала на меня никакого внимания, занятая интересной беседой. Лишь приземистый густобровый толстяк с крупной золотой печаткой на мизинце, сидящий ближе всех к столу, игриво ущипнул меня за щеку:

— Что такая скучная, малышка? Кто-то обидел? Скажи, не стесняйся.

— Все в порядке. – Я улыбнулась через силу.

— Классная девочка, – проговорил толстяк, наливая в рюмку водки, – сядь, выпей с нами.

— Спасибо, чуть позже. – Это была обычная отговорка, которая помогала лишь в начале – потом, рано или поздно, все равно приходилось выпивать с ними.

Я хотела отойти, но густобровый крепко схватил меня за руку.

— Погоди! – Он силой посадил меня к себе на колени и обратился к краснолицему мужичонке: – Хватит гундосить, Гога. Тебя послушаешь, ни одной девки порядочной нету, все, как одна, шкуры продажные.