Книга Во сне и наяву, страница 134 – Татьяна Бочарова

— Так и есть, – подтвердил тот с видимым удовольствием.

— А эта как? Тоже шкура? – Густобровый легонько тряхнул меня за плечи.

Краснолицый неопределенно хмыкнул.

— Я почем знаю? Ты у Толяна спроси, его краля, он ее, поди, как облупленную знает. Эй, Толян, как ее звать, твою глазастую?

Толик сумрачно глянул на него исподлобья.

— Василиса, – усмехнулся он и добавил: – Прекрасная.

— Мать твою! – захохотал Гога. – Ты, стало быть, у нас Иван-царевич, раз с Василисой Прекрасной живешь.

— Прекращай ржать, как жеребец, – строго осадил толстяк, – по-твоему, она не Прекрасная? Отвечай, не Прекрасная, да?

— Да что ты прицепился, – слегка смутился краснолицый Гога, – девка как девка. Смазливая, не спорю. А что у нее на уме – ляд ее знает.

— А я вот иначе думаю, – неожиданно произнес Илья Муромец высоким, повизгивающим тенором, – я думаю иначе. Я…

— Чего ты там думаешь? – насмешливо перебил толстяк, которого, очевидно, в компании держали за главаря. – Говори уже, не кукарекай.

— Я думаю, девушка – высший класс. Глаза у нее преданные, ей-богу. Я, как знаток, вижу…

— Знаток он, ядрена корень. – Гога ткнул парня кулаком под ребра и снова заржал.

— Зря ты так… ир-рони-зируешь! – Муромец с трудом выговорил трудное слово для его парализованного алкоголем языка и громко икнул. – Зря. Толян знает, что я прав. Верно, ведь, Толян, девочка тебя любит? Это видно нев-во-ору-жен-ным глазом.

— Любишь его? – Толстяк ласково погладил меня по голове. – Говори правду, мы тут все свои.

Я молча смотрела в тарелку с семгой. Мне было так тоскливо и муторно, хоть удавись. Поскорее бы эти козлы разошлись и оставили меня в покое – но какое там! Вечеринка только начиналась и грозила продлиться до утра.

Я вдруг вспомнила мать, как она мучила меня, а я ничего не могла поделать, терпеливо и безропотно сносила ее издевательства. Сейчас, в эти мгновения, мне показалось, что время повернуло вспять: вновь, как в детстве, надо мной глумятся пьяные и жестокие люди, лезут в душу, притрагиваясь к самому больному и сокровенному, и я не могу возразить им, дать отпор, прекратить ставшую невыносимой пытку.

— Не любит она тебя, Толян, – злорадно произнес Гога, сделав из моего молчания свой вывод. – Вишь, глаза опустила. Небось наставляет тебе рога, да еще и не с одним.

Толик вдруг встал, глаза его угрожающе сузились.

— Не любит, говоришь? – В его голосе я услышала сдерживаемую с трудом злость.

— Ага! – подлил масла в огонь Толстяк. Я видела, что, в отличие от Гоги, который лез на рожон по пьяни, он с интересом ожидает конфликта, откровенно забавляется, видимо, желая таким образом развеять скуку.

— Туфта это все! – презрительно проговорил Толик. – Она ради меня на все пойдет. Точно.

— Спорим! – тут же предложил Гога.

— И спорить нечего, – ледяным тоном произнес Толик и пожал плечами.

— Верно, спорим, – авторитетно заявил Толстяк, тесней прижимая меня к себе. – Чем докажешь свои слова?

— Да чем угодно. Хотите, она вам сейчас сама скажет? – Толик быстро пересек комнату, рванул меня за руку с колен Толстяка. – Василек, ну-ка скажи им, что ты мне каждый день говоришь! Скажи давай! – На его скулах вспыхнул знакомый темный румянец, он настойчиво, требовательно смотрел на меня и все сжимал, сжимал мою ладонь, пока у меня от боли на глазах не выступили слезы.