Книга Бриллиантовый берег, страница 90 – Альбина Нурисламова

Филип ненадолго умолк. Богдан подошел, тронул брата за плечо, и тот похлопал его по ладони, давая понять, что все в норме.

— Я проклял бога, отрекся от веры. А утром, когда врачи собрались отключить аппаратуру, а я — подписать разрешительный документ, Богдан пришел в себя. Дни напролет я молился — ничего не происходило. Стоило разочароваться во Всевышнем, как он вспомнил обо мне. Я понимал: это не совпадение. Когда все кругом твердили о милости Господа, о чуде, я знал: это не милость, а наказание. Он вернул Богдана с того света на муки, спас от смерти, чтобы обречь на жизнь, полную бесконечных страданий. Я должен был каждый день смотреть на любимого брата и понимать, что значит — пойти против Всевышнего, не покориться ему, не принять смиренно его волю. Жизнь Богдана должна была стать для меня демонстрацией божьего гнева.

Филип говорил, и в глазах его сверкали искры безумия, экзальтации. Интересно, другие замечали это? Мама, Боб, Катарина слушали, как завороженные.

— Но я не намерен был отступать, решил бороться. Во мне не было раскаяния — только ожесточение. Я понял: если есть суровый Бог, который не любит тех, кто идет наперекор, то есть и тот, кто противостоит ему. Скоро я понял, что он более милосерден.

Филип посмотрел на брата.

— Богдан оставался в больнице, я, разумеется, тоже. Врачи настаивали на очередном прогнозе: полная неподвижность. Прошло три недели, как Богдан вышел из комы. Он по-прежнему не мог говорить и двигаться, но что-то внутри меня знало: это временно, надо подождать. Однажды в предрассветный час меня разбудил странный сон, будто я слышу голос, который зовет меня, но не могу понять, кто со мной говорит. Едва открыв глаза, я сообразил: голос звучит наяву. Не просто чей-то голос — меня звал Богдан! Он снова говорил! Я подскочил к кровати и увидел, что глаза брата закрыты. Богдан спал, но губы его шевелились, он произносил мое имя, звал меня. Взяв брата за руку, я говорил, что слышу, что я здесь. Глаза Богдана распахнулись и… Я понял: на меня смотрит не брат. Кто-то другой говорил со мной через Богдана, смотрел на меня его глазами.

— Что он сказал? — вырвалось у мамы.

— Пообещал, что брат исцелится. Полностью. И взял с меня обещание служить, — тихо ответил Филип. — Я обязался, и держу слово.

— В чем заключается служение? — Боб произнес слово так, будто выплюнул его.

Филип не услышал.

— Я послал подальше врачей с их лечебными протоколами, схемами, капельницами, советами. Забрал брата из столичной больницы и перевез сюда. Доктора предрекали провал, были уверены, что скоро я вернусь с поджатым хвостом. Говорили, лучше сдать Богдана в специализированную клинику, потому что ухаживать за такими больными, не имея сноровки, невозможно.

Он посмотрел на маму.

— Догадываюсь, что и вы прошли через это. Но не отступили. Не сдался и я. — Братья поглядели друг на друга и улыбнулись одинаковыми улыбками. — Мы справились на отлично. Уже через несколько дней Богдан начал двигать пальцами, потом — правой рукой. Выздоровление стремительно набирало обороты: брат сумел повернуть голову, сжать пальцы в кулак, согнуть ногу в колене, заговорил. Все происходило шаг за шагом, день за днем, неуклонно, без срывов. Доктора, время от времени приезжавшие осматривать Богдана, разводили руками: такого быть не могло. Темп выздоровления, последовательность восстановления — все шло вразрез с представлениями современной медицины. Чудо, восклицали они, и я не спорил. В отличие от врачей, я точно знал: именно оно, никакая не случайность. А еще мы с братом знали, кто его сотворил.